— Я отнесу вас в вашу комнату.
— М-мой геро-ик!-й… В-споль-зуй-ся мной… прям… там! Ик…
— Он вышел.
— …
— Если ты не расслышала, то я повторю: он вышел. Александр Грин. Сам, собственной персоной.
— …
— Из Тартара. Живым и здоровым, своими ногами, вроде как бы после лёгкой туристической прогулки по историческим местам.
— …
— Он не только вышел оттуда, но ещё и этого вечного пьянчужку вытащил. На своих плечах. Фактически спас бога. Ничего себе так, да?
— …
— А потом она вызвала Ареса. Нет, не Арестовича, а другого, того самого. В сухом остатке — разнесённые ворота, опозоренный Татарский. Нет, не мультипликатор, а другой, тот самый.
— …
— Но они опять ушли. Беспрепятственно. В свой частный выставочный комплекс на окраине Севастополя. И никакие твои левые знакомые из руководства официального Херсонеса Таврического не смогли им помешать.
— …
— Значит, теперь мы молчим, да? Ты устроила всю эту операцию, ты договорилась с важными лицами, ты подключила всех, кого могла и кого хотела, правда ведь? Или нет?!
— …
— То есть это опять я во всём виноват? А ты ни при чём просто потому, что ты — женщина? Получается, я — абьюзер, манипулятор, тиран, мизогинист, сексист, полное воплощение всего дна! Слушай, а это удобно…
— Да!
…Нет, между нами потом ничего не было, если оно вас так уж интересует. Когда я донёс на руках нашу специалистку по росписи красным и чёрным на вазах, блюдах и чашах до её комнаты, она уже не просто дрыхла, но даже чуточку прихрапывала. Какая, нафиг, любовь? Она же спит как убитая…
Я уложил её на кровать, укрыл тонким одеялом и, подумав, забрал из сумочки свой сотовый. Светлане он на данный момент без надобности, а мне нужно успеть отправить сестрёнкам новые рисунки. Да и в любом случае я ни на секунду не собирался воспользоваться её беспомощностью…
— Ну и дурак, — как показалось, донеслось мне вслед, когда я закрывал дверь.
Естественно, я распахнул её снова! Но золотоволосая девушка так и спала, разве что повернувшись ко мне спиной. Значит, точно показалось. Многим кажется. И художникам, и поэтам…
Вот ты легко выходишь из морской волны,
Одна из тысяч, богинь не бывает много.
Не все Дейнерис, что в пламени рождены,
Не все Афродиты нашли из пены дорогу.
Нет, пены хватает на всех, как пыли и пепла.
Но есть в тебе нечто большее, как писал Пруст.
Твоя кожа прохладна, и вечный огонь пекла
Тут же гаснет, коснувшись упругих твоих уст.
Так же гаснет ярость моя, гаснет гнев мой,
Под твоими ресницами снов моих вечная сень.
Где над синим Олимпом плывёт облаков строй,
Я кричу тебе в небо, как из бездны Аида тень.
Я любуюсь тобой, я нашёл тебя в мраморе,
Из хрустального моря делающей первый шаг.
Афродита, мёртвой рукой изображённая на амфоре,
Слеплённой из той же глины, что и моя душа…
Вернувшись к себе в комнату, я успел переодеться, хлебнуть воды, сесть за стол и с головой уйти в рисование. Триптолем был прав: два художника всегда поймут друг друга, даже если, допустим, один рисует как Карл Брюллов, а другой расплёскивает краску по холсту в стиле Джексона Поллока. Я попытался отрешиться от всего бренного в этом мире, здесь и сейчас максимально чётко вспоминая то, что было, в том, там и тогда.