— Что со мной?
— Переутомление, — одним словом попытался отделаться врач, но я резко поймал его за воротник халата:
— А теперь правду. Я всё слышал, но хочу знать детали. Какой такой Червь? Откуда он в моей голове? Как скоро я сойду с ума? Что подразумевал Земнов, говоря, что проводит меня до Стикса? Типа поможет умереть достойно?
По выражению лица нашего великана было и без слов понятно, что я попал в цель. Но вот молодой парень ни капельки не испугался, не смутился, не запаниковал, а одним неуловимым глазу движением сбросил мой захват.
— Я пациентам не даю отчёта. Фантазии их могут быть печальны, а могут вдруг, наоборот, вселять в сердца немыслимую радость. Но тот, кто дорожит своею честью эскулапа, на пошленький обман не станет тратить сил. Я всё сказал, что счёл особо важным, и более не пророню ни слова. Подите оба вон. Приём окончен!
— Вот придушу на месте гада! Пусть суд, тюрьма, но душу отведу, — в той же ритмике тихо предупредил я, и в ту же секунду был вынесен из кабинета своим могучим другом. Да, он просто взвалил меня на плечо и вынес в коридор, пока я брыкался и орал что-то вроде:
— Ты труп, студент! И я тебя запомнил! Cum mors ludi mali!13 Ходи оглядывайся — это не спасёт!
Даже сейчас стыдно, как вспомню. А вспоминать я начал не сразу и не всё: после того страшного дня память возвращалась урывками. Наш великан левой пяткой захлопнул дверь, направляясь по коридору в сад. Там он сгрузил меня на скамью, за накрытым к скромному ужину столом нас терпеливо ждали Гребнева с Денисычем.
Тот, походу, уже неслабо принял, но девушка даже не прикоснулась к кубку красного вина, стоящего перед ней, и сразу обернулась мне навстречу:
— Александр, как вы? Что сказал врач?
— Что я сдохну…
— Бро, фсе мы сдох-ним! За эт-та нада фы-пи-ть… ик!
— Не может быть?! Почему? Что случилось? Герман, объясни!
— Светка, я те обьяснюяю… люди н-недолга-веичныи-и! Так вот…
Понятное дело, что горбоносый полиглот словил по ушам ещё до того, как довёл свою мысль до конца. Земнов же, встретившись глазами с нашей прекрасной сотрудницей, опустил взгляд и сокрушённо помотал головой.
— Неужели ничего нельзя сделать? — глотая слёзы, прошептала она, а я вдруг, к своему удивлению, властно положил руку ей на колено:
— Но можно провести мой последний день так, как я хочу. Раздевайся!
Лицо Гребневой приняло цвет всё тех же краснофигурных ваз, специалисткой по которым она и считалась при штате музея. Я сам на секундочку ужаснулся тому, что делаю. Но тем не менее продолжил, словно кто-то подталкивал меня под локоть:
— Раздевайся здесь и сейчас! К дьяволу все эти тряпки! — Мои пальцы сжали ткань её подола и рванули изо всех сил. Тонкая ткань не выдержала, обнажая белое бедро девушки.
— Зема, ты чо?! — кинулся к нам мигом протрезвевший Денисыч, но я не задумываясь огрел его глиняным блюдом с фруктами. Яблоки, сливы, персики, виноград и осколки терракоты — всё в пюре!
— За что? — всхлипнул он и рухнул навзничь.
— Александр, что с вами? Вы ведёте себя как варвар, как дикарь, как…
— Я! Приказал! Тебе! Живо! — в моей руке сам собой оказался довольно длинный нож для резки хлеба, и вот тут вмешался уже Земнов, грудью закрывая перепуганную девушку.
— Это не он, это Червь у него в голове. Он убивает Грина: сначала сумасшествие, потом смерть. Мы не можем ему помочь…
Я не помню, что сказал в ответ. Кажется, какие-то вариации грязного мата, но возможно, что и вообще ничего. Любые слова были лишними, а нож в моей руке вдруг закружился своей собственной жизнью. Да, Герман был спортсмен и силач, но любая заточенная железка делает вас как противника втрое опаснее. К тому же он боялся причинить мне вред, а я ему — нет. Наоборот!