Нет, не того, которого высмеял Гоголь, а реального прототипа, о котором писал Валентин Пикуль. Некий мелкий помещик середины девятнадцатого века объявил крестьянам, что он скупает ВСЁ! И к нему реально тащили всякую ерунду, но этот мудрый человек умудрялся из общего хлама вылавливать раритетные предметы войны тысяча восемьсот двенадцатого года, утерянные картины, редкие медальоны, оружейный антиквариат, из чего впоследствии был создан уникальный музей! Представляете?
— А вот это достойно уважения, — подтвердил я сам себе, отмечая среди нагромождений псевдоисторического мусора, тряпок, обуви, мебели, посуды, керамики, холстов неожиданное нахождение трёх миниатюрных, не более ладони, картин Похитонова.
В той же куче нашлись два неизвестных пейзажа Поленова, утерянный (или уже нет?) портрет работы Ильи Репина, два наброска Серова, бронза Лансере, сабля турецкая с клинком позолоты Бушуева, мейсенский фарфор, включая уникального «Казака, везущего пакет»!
Разумеется, не пакет с продуктами, а письмо командованию. Сам казак в форме кубанцев из Собственного Его Императорского Величества Конвоя, на белом липицианском жеребце, что представляет нереальный взгляд немецкого художника на русские реалии и по всем параметрам уже уникально как факт! Я мог бы перечислять и дальше, если бы не…
Сквозь мат и грязный шум пивной
Рождаются портреты Афродиты.
Её глаза всегда полуприкрыты,
Словно ей видим мир совсем иной.
Лишённой пошлости, её не знали греки.
Водою разбавлялось всё вино,
И на отливе обнажая дно,
Первопроходцы выходили в реки.
Там строили колонии и быт,
Молились всем богам, включая местных.
Купцы и воины в сражениях безвестных
Ложились скифскому коню между копыт.
Но полисы стояли, значит, Крым
Их принял не гостями, а родными.
И вот Феодосийской бухты имя
Послало в небо жертвеннейший дым
От крови бычьей до девичьих слёз.
От бронзовых мечей к серёжкам медным,
Что служат украшением для бедных,
Но не заменят золота всерьёз.
Которым ныне светится вино
И барабуля в масле на закате.
За пиво чек, представленный к оплате,
Как будто в вечность тянется длиной.
И с греческой сиртаки на слуху,
Я в ту же вечность вывожу строку…
…Честно говоря, я ни капельки не удивился, встретив его здесь, подвыпившим, декламирующим чужие стихи. В поэзии он разбирался — тут не поспоришь. А вот шпион из него был никакушный, если уж по совести. Поверьте, два стакана вина — и вот тот же Диня без пыток, охотно и легко, выболтает вам что угодно, любые тайны, все военные секреты, ради чего пришёл и с какой диверсионной целью…
— Это ты, бро? А м-мня раскрыл-ли. Ф пять минут! Чо я делаю не так, а?
— Попробуй не пить во время задания.
— Ага, типа я… Я типа этот… пр-глашённый сомелье, к-торый ни-и пьёт! Серьёз-на?!
Согласен. Это вряд ли бы сработало. Тем более кто бы и что бы ни говорил, но трезвый Денисыч — это нечто противоестественное. Тут я совершенно согласен с Гребневой: если человек таковым родился, то глупо пытаться его переделывать. Хотя вроде как тому же Робинзону Крузо удалось отбить у Пятницы вкус к человечьему мясу? Просто поверим ему на слово, что отныне дикарь ест только хлебушек и коз…
— Сиди тут, никуда не уходи. Я продолжу осмотр.