– Я сейчас закричу! Это штаны самого начальника охраны. Он тебе за них знаешь, что сделает?
11
Мизулькин быстро пришел в себя. Стряхнул наваждение, удалил из сознания разбойные мысли, снова стал простым растерянным покупателем, у которого борсетку украли. Хоть и в чужих кедах. Он вернулся во «Вселенную обуви» и подошел к охраннику. Всего несколько минут назад он дрожал перед этим человеком, который мог поймать его за руку, а точнее за ногу в ворованном кроссовке. А теперь Мизулькин был полон негодования: «Как же так! Совсем не следит за своими обязанностями, тут воры шастают, а он столбом стоит и в ус не дует». Усов у охранника действительно не было. Внутренне Мизулькин кипел, как котел паровоза, но наружу гнев вырвался тонкой струйкой.
– Я, это, вроде как оставил ее… И ее, вроде, как украли…
Охранник скорее равнодушно, чем вопросительно посмотрел на на него.
– А! Борсетку, борсетку у меня, как бы, вроде, украли, того. Потерпевший – я, понимаете.
Охранник молча, с пониманием, показал пальцем на продавца и отвернулся. Мизулькин рванул к продавцу. Продавец долго ускользал от преследования, но затем был пойман за рукав, молча выслушал тираду Мизулькина и молча указал в сторону прилавка. Потерпевший рванул к кассе. Но раздраженная очередь отпихнула его в самый хвост. Когда очередь подошла, Мизулькин в третий раз стал рассказывать какой он потерпевший, как желает принятия всяческих мер и прочей помощи. Кассирша вяло выслушала его и подвела итог: «А я при чем? Идите к охраннику». Очередь тут же отпихнула потерпевшего, не дав тому даже пискнуть традиционную фразу: «Позовите заведующего!» Так и не пискнув, Мизулькин снова побрел к охраннику. Охранник снова понимающе выслушал его и на этот раз изрек:
– Тогда вам к начальнику охраны. Наверно заявление надо писать. То да се… Вобщем, вам там все скажут. Наверное…
– А где ваш начальник охраны находится?
– На первом этаже. Сейчас спуститесь по эскалатору, потом… Ну, если вы стоите лицом к… Нет, то есть, если справа этот самый, как его… Вобщем, идти надо прямо до… – охранник даже повернулся в сторону гипотетического маршрута, но описать маршрут словами так и не смог, – в общем, спросите там внизу.
– Я это так не оставлю!– сказал Мизулькин и вышел.
« Я это так не оставлю!» – сказал Мизулькин второй раз, когда дверь с надписью «охрана» не открылась после долгой, нарастающей по силе и ярости, дроби. Помахав ушибленным кулаком, потерпевший потащился обратно в магазин закатывать скандал. По лицу его пробегали злобные гримасы, губы то беззвучно шевелились, то выплевывали какие-то неразборчивые гневные тирады. Руки делали какие-то конвульсивные движения, какие-то зачаточные удары по условному противнику. По дороге его привлекли две картины: сцена детского соревнования вокруг стула, та самая, которую видела менеджер Анна и сама менеджер Анна с брюками и бюстгальтером. Но если Анну битва за место на стуле возмутила до глубины души, то Мизулькина она как-то даже мрачно порадовала. «Вот он – естественный отбор в действии. Отобрал – победил. Не пойду клянчить свою борсетку назад. Сам возьму все, что мне нужно». А увидев менеджера Анну, он понял, как будет участвовать в естественном отборе и с кого начнет. «Раз из магазина украсть вещи сложно, то буду брать, то, что другие оставляют, когда вещи меряют. Как со мной поступили, так и я буду!» Когда Анна зашла в «Дарси», начинающий вор окончательно утвердился и в цели и в средствах. «Начну с малого. Потренируюсь. А там возьмусь за дело покрупнее».
Когда жертва нарушила все планы Андрея Афанасьевича и вцепилась в брюки, он понял, что разбой – дело не простое. Когда жертва не отпустила брюки даже после угрозы физической расправы, паника охватила его. Когда же жертва назвала хозяина брюк, Андрей Афанасьевич Мизулькин сам был готов упасть в обморок. «Что я наделал? Я погиб! Где же я оступился? Где же я ошибся и сделал неправильный выбор? Надо было… черные, остроносые покупать или те, коричневые, тупорылые или даже те, немецкие туфли! Ну и пусть дорогие, свобода дороже. Что я наделал! Я пришел сюда ( в торговый центр) в хорошем настроении, полный надежд на место в департаменте, а выведут меня отсюда уголовником, которому место не в департаменте, а в колонии. Моя жизнь сломана!» Андрей Афанасьевич живо представил себе картины заключения. Вот его ведут по коридору в цепях, полосатой робе и кирзовых ботинках на пять размеров больше, грубо подгоняют дубинкой. Вот он сидит в камере, его место у параши. На нарах 10 блатных зеков думают, что с ним такое ужасное сделать. Вот он в красном уголке, на фоне плаката «Чистая совесть – главное богатство» поет хором песню «Летят перелетные утки над родиной малой моей…»