«Схорониться надо! В деревне какой-нибудь глухой или, лучше, заброшенной совсем. Туда милиция не доберется. Там убийцу искать не будут!» Женек представил себя вылезающим из развалившейся избушки и вглядывающимся с опаской в сумерки. Вот он бежит втихаря за картошкой на колхозное поле, потом крадется обратно в свое логово. Но его предали. По его следу идут милиция и колхозники с вилами. Они окружают его убежище. Загораются прожекторы, факелы, и репродуктор начинает хрипеть прокуренным ментовским голосом: «Оружие на пол! Руки вверх! Выходи, Женек, сдавайся». Мускулы под татуировкой напрягаются. Женек вырывается наружу с криком «кия», и его кладут залпом из 10 стволов. Нет из 15. Суровый опер подходит к его телу и уважительно так вздыхает: «Да, матерый был волк этот Женек. Только татуировка у него дурацкая». Конец фильма. Женек с ненавистью взглянул на тело Дюши. Лох подставил его, испортил ему всю жизнь и погубил его. Вдруг тело зашевелилось и издало какой-то звук. Матерый татуированный волк с воплем «Живой! Помогите!» побежал за помощью. Закрытая дверь его практически не остановила. Стоял бы там суровый опер и ему бы не поздоровилось. Да, что там опер, Майкл Дудикофф не выдержал бы такого удара! Что уж говорить про дверь какую-то, с хлипким замком. Но сказать надо.
Дюша очнулся, покачнулся, потрогал голову. Голова была на месте, только весила, казалось, в два раза больше, как будто там мозгов резко прибавилось. На затылке выросла огромная шишка. «А где этот, как его там? – попробовал пошевелить ушибленными мозгами каратист-неудачник, – наверно меня испугался и убежал». Дюша шатаясь встал, снял кеды, брюки, надел новые джинсы, новые туфли, сложил оставшиеся джинсы в полиэтиленовый мешок, сунул туда три пары обуви, потом одну пару выкинул, так как не влезла, открыл окно и с трудом выпихнул огромный баул наружу, посмотрел, как он летит вниз, затем закрыл окно и вышел в коридор. Об Анне он даже не вспомнил. Выветрилась верность Анне из его головы. Вылетела куда-то при падении. Или сломалась при ударе.
17
«Как же жить без миллиона? КАААААК? Не понимаю!» – мысль эта, если это можно назвать мыслью, жгла и отравляла сознание Василия Горюхина с новой силой. Жгла и отравляла оба полушария его бедного мозга. Левое полушарие искало подходящую валюту к миллиону, пыталось вычислить, сколько точно нужно для счастья в рублях, долларах, йенах, а правое – распевало фразу на все лады. То громко и протяжно, как оперную арию: «Скажии, скажии, как жить без миллиооооонаа! Какая злааая у миииняааа судьбаааа!» То нежно и лирично, как авторскую песню под гитару: «Как же жить без миллиона, расскажите мне друзья. Вон идет богач и – вона! Почему же мне нельзя?» То с блатным хриплым подвыванием, как шансон: «Я на свободе, без миллиона – что за житуха? Встречай меня родная зона, впишусь в мокруху!» То с фальшивым задором, как попсовый припев: «Эх! Как же…» «Ну, нет. До попсы я не опущусь!» – решил Василий. Он стоял, и не знал ответа на свой вопрос. Стоял и стоял, а ответа все не было и не было. Миллиона тоже все не было и не было, а время текло и вместе с ним жизнь Васи. Вот Васе пришлось без миллиона сделать шаг вперед, потому что ожила очередь, вот Васе без всякого миллиона пришлось сказать «здрасте» кассиру, вот Васе пришлось ответить «Да» на вопрос: «Вам на ближайший сеанс?», вот пришлось полезть в карман за деньгами – и все это опять без миллиона и без ответа на вопрос: «Как жить без миллиона?» Вот Вася вытащил руку из кармана и понял, что у него нет ни миллиона, ни восьмидесяти рублей на билет. А есть у него только 16 рублей 42 копейки. Хотелось рвать и метать, бросить вызов судьбе и обществу. Но кассир была очень вежлива, а очередь деликатно отвернулась, испугавшись, что нищий субъект похмельной наружности попросит денег. Бросить вызов было некому. Да и без коньяка какой вызов?
– Вася, а Вася? Хочешь сыграть в игру?
Вася дернулся, услышав свое имя. Но лично к нему никто не обращался.