Устал я, еле язык ворочается, а досказывать надо... Что с поэтом стало? А вот что. Поэт наш с пистолетом-револьвером как бежал, так вдруг и остановился: все впереди него дымом заволокло, маревом неким, куда идти не знает, тычется во все стороны, словно волчок вертится, и страшный танец вытанцовывает: что-то выкрикивает, пистолетом машет, зубами лязгает, а сам пляшет и плачет. Понял он, что наваждение это, и вся жизнь его многогрешная - наваждение, и иудство свое понял, закричал последним криком и бросился бежать. Прибегает к себе в дом, совсем шатается, голова кру́гом идет, а сердце словно бы чьи-то мохнатые лапы в комок сжали и терзают нестерпимо. Он, чтоб от муки нечеловеческой, неизбывной избавиться, и выпалил себе в сердце, как в беса!
А мужичок-то наш русский? Мужик-то, Никитич, вдруг почувствовал облегчение - легче стало идти и погони нет. Однако совсем вокруг потемнело, позади грохот и вой, а впереди всё огонек маячит. Он идет на огонек. Ближе подходит, странное дело: будто шел он лесом дремучим, на полянку вышел, и стоит на полянке часовенка, а в ней огонек теплится. Мужик перекрестился и туда вошел. Встает ему навстречу старец древний в белом одеянии с белой бородой. «А я, - говорит, - добрый человек, тебя давно жду». Мужик смотрит: старец ликом ясен, взгляд живой, сам добрый, а вкруг головы сияние. Узнал мужик, - он, Никола Милостивый, крестьянский заступник! Мужик на колени пал. «Восстань, - старец речет. - Ну что, мужичок?» - «Да вот...» - хотел мужик объяснить, что с ним было, и книгу показать, да видит - нет у него в руках ничего - пусто. Старец усмехается: «Или потерял чего?» - «Книгу нес всю дорогу и выронил, видно». - «Искать собираешься?» - «Не знаю, что и делать, и куда она только делась, ведь в руках была, точно помню, пойду поищу...» - «Не трудись, книга та в прах рассыпалась. Всё реченное сбылось так, как и быть должно. Господь благослови тебя, русского мужика, вечного страдальца!»
И видит мужик: стоит он возле Сухаревой башни, а уж рассвело и люд кой-какой показался, и базар начинает шевелиться, над башней галки гомонят, трамваи звенят, шум дневной начинается. Москва проснулась, пробудилась, снова ожила суета наша мелкая, человеческая, внове день московский, и внове довлеет дневи злоба его...
Тут и сказка наша к концу подошла. Только сказка ли, не знаю. Третьего дни отца Варсонофия с диаконом чекисты замели. Вот и судите, милостивые граждане мои московские, чьи это проделки, как не лукавого, кто это над нами тешится, кто это всё безобразие вытворяет? А я пошел своей дорогой, и потому как мстителен он, знаю, не простит мне моих разоблачений. Ну да я против него слово знаю: «Сгинь, сгинь и рассыпься!» А главное, братцы, что все мы - люди русские и должны друг за дружку крепко держаться, тогда никакой бес нам не страшен. Вот и я, человек московский, грамотей книжный, вам, други мои, всегда рад и болтовней своей горазд потешить. Дай Бог, встретимся! А на меня, дурака-болтуна, не сетуйте. Спасибо за компанию. Счастливо оставаться.
Сказ восьмой
ПРО АНТИХРИСТА И ВРЕМЕНА ПОСЛЕДНИЕ. ПОУЧЕНИЯ ИРИНАРХОВЫ
Об антихристе говорить - наше это, русское дело.
Вот чему, в передаче верных людей, поучал батюшка наш, старец Иринарх. Точно его слов не помню, но примерно скажу. А вы терпения наберитесь, потешного сегодня ничего не будет, не любо - не слушай.
«Об антихристе вам толкую и о временах последних. Тайна страшная, мировая, глубинная в том, что мы, люди русские, первыми почуем антихристов приход. Имеется предчувствие некое или намек, что мы его угадаем. Необъяснимо, соблазнительно и гордыня. Но таков промысл, ибо дыхание антихристово уже коснулось нас.
Мы, русские, первыми антихриста распознаем, и для того мы посланы Богом, и в том наша история. Есть народы, первыми Богом избранные, им суждено было Бога-Слово родить, другим - Благую весть нести и передать, и есть народы последние, трудники двенадцатого часа, уж мы из таких - третьим Римом нас величают, а четвертому не быть!