Чаша, конечно, не всесильна против бесконечной мощи врага, но чаша спасает себя и ее хранителя: так была спасена сегодня она, а вместе с ней я и военная казна Вильно.
Рядом со мной ранец с виленской военной казной, пользуясь которой ты, новый носитель праха Ольгерда, сможешь создать огромную армию для защиты нашей Родины. Передаю тебе и чашу Ягайло — я, последний из живых моего войска. Наш ангел-хранитель — это и твоя птица-Феникс, которая вечна и возродится из пепла.
Меня же завещаю похоронить в родовом склепе возле замка, где похоронена моя дочь, с мечом на груди, как хоронили наших славных древних предков.
Такова моя последняя воля, и да спасет нас всех Бог.
Доминик Радзивилл».
Внизу листы закапаны кровью — видимо, из ран с головы писавшего.
Прочитав все это, Алесь долго стоял, задумавшись. Потом снова перечитал. Хотя голова ужасно болела от ударов и ушибов, а мысли с трудом в ней ворочались, но кое-что стало проясняться.
— Кажется, я начинаю понимать… — наконец вырвалось у него. — Но…
«…прах Великого Ольгерда, который греет мое сердце…»
— Похоже, чаша Ягайло была вовсе не в рюкзаке с виленскими сокровищами… — размышлял вслух журналист. — Если это так, то я сейчас ее найду…
Он вернулся к телу убитого князя. Осторожно расстегнул на груди золотые пуговицы мундира. Под истлевшей некогда белой сорочкой на костях покоилась золотая цепочка, а нечто, висевшее на ней, провалилось в грудину скелета. Минич потянул за цепь — и его глазам предстал странный предмет, похожий на крупное сплющенное яйцо. Меньше всего он ожидал, что чаша Ягайло окажется вот такой…
Предмет напоминал небольшую фляжку — с тем отличием, что ее золотая крышка была припаяна к золотому же корпусу. На лицевой стороне блестел в свете фонарика шестиконечный с равными перекладинами крест из больших алмазов, а выше и ниже его шли надписи на латыни. Когда-то Алесь ее учил, но из всех слов смог прочесть только «Ольгерд» и «Ягайло». На обратной стороне было написано уже более крупными буквами:
Numons dajs tawo walle
Deiwe riks
— Это уже вроде не латынь… — подумал Минич. — Но что это за язык? На жемойтский не похож…
Судя по звуку, внутри сосуд почти полностью был заполнен каким-то порошком. Наверно, это и был прах Ольгерда…
Алесь дрожащими от волнения руками осторожно снял цепочку с чашей Ягайло с тела мертвого Доминика Радзивилла. Потом долго разглядывал находку и, наконец, завернул ее в носовой платок и спрятал во внутренний карман пиджака. Сделав это, он перевел дух и, вытерев ладонью пот со лба, задумался.
— Итак… — сказал он себе. — Мы имеем две новости. Одна хорошая, а другая плохая… Я нашел чашу Ягайло, и немцы об этом не знают. Это хорошая новость. А плохая новость в том, что я сижу тут. И что меня скоро съедят крысы…
И он с тоской оглянулся в темноту подземелья…
Алесь внезапно ощутил, до какой меры изнеможения он устал. Все тело ломило от ушибов и ран, в глазах двоилось. «Видимо, — подумал он, — это все-таки сотрясение мозга». И жуткая слабость, от которой подгибаются колени.
Он сел рядом с останками Радзивилла и оперся локтем на его сапог. Хотелось спать. Но если он уснет, его загрызут крысы. А спать рано или поздно придется. И еще надо что-то есть и что-то пить…
И сколько он еще пробудет в этих подвалах? Неделю? Месяц? Или годы?
От этой мысли он печально усмехнулся и закрыл глаза. Годы в подземелье… Кем он станет? Одичавшим привидением…
Сами собой перед глазами стали проплывать картины из прожитой жизни. И вспомнилось недавнее видение — мать поит его молоком. Когда он был ребенком, по Дайнове, то есть Лидчине, где он родился, прокатился повальный мор — испанка. Мать сумела его спасти, отпаивая горячим молоком. А сама умерла от этой болезни… Она навсегда запомнилась ему сидящей рядом с кувшином кипяченого молока. Вся в белом, и все вокруг в белой дымке, и белое горячее молоко…
Алесь едва не задремал, но вдруг очнулся от холода, который сковал его тело. От холода тряслись колени и стучали зубы.
— Вот еще напасть! — поежился он, открывая глаза. — Надо устроить тут костер. Благо, всякие ящики есть…
И тут же мелькнула мысль, что на костре можно жарить барбекю из крысиного мяса. Но эту идею он отогнал как нечто далекое и последнее по безысходности.
С трудом поднявшись, Минич, охая от боли в ушибленной спине, доковылял до ящиков, которые собрал Радзивилл в качестве тайных припасов. Тут было достаточно досок, правда, сырых и полусгнивших. А один ящик привлек его внимание — длинный и заколоченный, он сохранился лучше остальных, в соседнем открытом древние ружья совершенно поржавели. Орудуя штыком от ржавого ружья, Алесь снял крышку и увидел свертки из мешковины. Развернул один из них — и перед ним оказался палаш в ножнах: великолепно сохранившийся, словно новый.