— Какое проклятое место… — прошептал он с отвращением. — Эти истуканы похожи на оживших мертвецов…
Профессор скептически оглядел ведьму на метле, висящую над самым входом: вряд ли конверт у нее. Он вспомнил, что останавливался возле Бонапарта Наполеона и Чарлза Дарвина, который из-за нечесаной бороды был похож на обезьяну. Но немец подошел к нему позже, когда он стоял у композиции с лондонским Джеком-Потрошителем. Потом они осмотрели поднявшего себя за волосы барона Мюнхгаузена. Затем Клаус философствовал у сценки с Красной Шапочкой и ее бабушкой, которая вынула огромную голову из вспоротого живота волка, больше похожего на собаку. И, наконец, шахматисты Гитлер и Сталин, играющие партию человеческими черепами.
Так где же конверт?
Стоп! Дайнович остановился перед играющими в шахматы диктаторами — словно уперся в невидимую стену. Он четко помнил, что в партии был сделан лишь один ход: Гитлер походил пешкой — маленьким белым черепом — с е2 на е4. Но теперь на доске партия продолжалась: Сталин ответил странным ходом своей крайней правой пешки на одну клетку.
А рядом с этой походившей пешкой-черепом покоилась ладонь Иосифа Сталина, сжимающая курительную трубку. В прошлый раз — Дайнович мог поклясться — конец трубки указывал на фюрера: дескать, «вот все, что вы можете?». Сейчас мундштук был повернут к коммунистическому вождю.
— Тру-ля-ля! — вырвалось у профессора и разнеслось эхом по залу.
— Что случилось? — прошептал сзади него Алесь. — Вы нашли конверт?
— Прошу прощения за мой возглас, — тоже шепотом ответил ученый. — Не сдержал радости открытия… Похоже, наше искомое где-то здесь. На это указывают кое-какие признаки. Позвольте…
Он, наклонившись, осмотрел в свете фонарика восковую руку с трубкой в ней. Потом потрогал рукав сталинского френча. Там что-то зашуршало.
— Обычно шулеры там держат запасного козырного туза, — пояснил профессор и вытащил оттуда сложенный бумажный пакет. — А у нашего Сталина в рукаве оказался конверт с фотографией убийцы…
И тут они совершили ошибку, о которой потом оба жалели.
— Вскрывайте же скорее, пан профессор! — зашептал в волнении Алесь, ему не терпелось взглянуть на снимок.
Дайнович тотчас разорвал пакет, достал из него фото — и его осветили лучи двух фонариков.
И… настала тишина.
Двое мужчин в полицейской форме застыли недвижно, словно восковые фигуры. А их окаменевшие от потрясения лица — с раскрытыми ртами, с невидящими и обращенными куда-то вглубь себя остекленевшими взглядами — могли бы напугать до смерти любого посетителя этого музея. Причем, не только ночью, но и днем.
— Этого не может быть… — только и смог проговорить журналист.
И в ту же секунду за их спинами бесшумно соткалась из тьмы, словно призрак, дважды взмахнувшая руками тень. И от этих взмахов оба упали как подкошенные, получив кастетом по затылку.
Последнее, что увидел Алесь перед погружением во тьму, — это взлетевшие в воздух свою полицейскую фуражку и фонарик, которые, кувыркаясь, парили над его лицом, как в замедленной съемке…
Глава восемнадцатая,
в которой все становится ясно
Минич очнулся от какого-то гадкого запаха. Ему в нос тыкали открытым пузырьком с мерзким содержимым.
Скривившись, журналист открыл глаза.
Оказалось, что он сидит на стуле. Следующим открытием стало, что руки крепко связаны за спинкой стула, а ноги привязаны к его ножкам.
Неподалеку, на другом стуле и в такой же позе связанный сидел Чеслав Дайнович. Удар кастетом по затылку он перенес не столь бодро, как Алесь: профессор громко сопел, тяжело дыша, а лицо налилось кровью. Его привели в чувство чуть раньше, но оправиться от удара он пока не мог.
Они находились в полуподвальном помещении дирекции музея, где Минич уже бывал. Тут при нем убили директора и его помощника, чьи трупы исчезли самым странным образом. Остальное было прежним: пару столов и диванов, в углу бар, и все так же посреди комнаты стоял стеклянный саркофаг с восковой мумией Ленина.
Вернув журналисту сознание, на угол саркофага присел офицер Дефензивы Ян Янкович. На первый взгляд, та же заурядная незапоминающаяся внешность, русые волосы и серые глаза. Но теперь он был в черных брюках и черной сорочке, с холодным, как лед, взглядом, а голос его звучал, как у прокурора, выносящего смертный приговор. Он побалтывал коньяк в квадратном стакане, отпивая оттуда понемногу.
— Никаких обид, панове! — заверил он, цокнув языком. — Вы мне вполне симпатичны. Но у каждого есть своя работа…