2
Но ночь эта была холодной; от сильной дрожи Михаил проснулся, натянул одеяло на голову, и снова уснул. Но ненадолго. Его разбудил странный шум в коридоре, как будто там, громко стуча подковами сапог, пробежал взвод солдат. Хмель, подумал Михаил, и, кряхтя, повернулся на другой бок. Но теперь сон не шёл. Вскоре из коридора послышался негромкий разговор, похоже, что говорят два человека. Михаил прислушался, но слов было не разобрать. Да уж, сильно перебрал, подумал он.
Поворочавшись, Михаил, всё же, уснул. Но опять ненадолго. Истеричный крик заставил его вздрогнуть: «Николаев, подъём! Выпускники хреновы, совсем опухли! Подскочил и свалился на плац, бегом!»
В первое мгновение Михаил испуганно таращился на странного человека в тёмно-синей форме с блестящими нашивками на рукавах и погонах, фуражке с большим козырьком, стоящего у его кровати, но сознание вернулось быстро, он вспомнил ‒ понедельник, развод, который проводит сам начальник училища полковник Малежко!
«Да-да, сейчас, господин капитан, я быстро….» - виновато лепетал Михаил, торопливо натягивая курсантскую форму под наполненным ненавистью взглядом капитана.
Сбегая по лестнице, Михаил успел подумать, что, несмотря на, мягко сказать, его отрицательное отношение к капитану, командиру подразделения, сейчас ему было стыдно. Ну не везёт капитану Репкину: то одно ЧП, то другое в его подразделении не дали ему вовремя поступить в академию для дальнейшей военной карьеры, и теперь он был обижен на курсантов, на товарищей по службе, на командование и на весь мир в целом. Но как бы там ни было, сегодня Михаил проспал, и опять его подвёл; Малежко вряд ли простит Репкину опоздание курсанта его подразделения на развод, проводимый самим начальником училища. Эх, узнали бы сейчас ребята про его сентиментальности, ‒ насмешек тогда не избежать до конца училища.
Выскочив на улицу, Михаил, пригнувшись, прячась за спинами курсантов, добежал до своего подразделения и втиснулся в строй рядом со своим другом Борькой Ашировым.
Прямоугольники подразделений замерли в тревожном ожидании, и только головы курсантов поворачивались вслед за неторопливо отмерявшим плац чёрными блестящими сапогами, похожего на злого гнома, полковника Малежко: маленького, сгорбленного, с хищным крючковатым носом, выглядывавшим из-под большого козырька плоской фуражки. Сцепив руки за спиной, он подходил то к одному, то к другому подразделению, заставляя их командиров трепетать от страха. Казалось, сама природа, поддавшись общему настроению, затаила дыхание: в бледно-фиолетовом небе застыли оранжевые облака, затих на росших по периметру плаца деревьях шелест листьев, замолк вечно несмолкаемый птичий гомон.
‒ Ну что, опять нагадил Репкину? ‒ хихикнул Борька.
‒ Я?! А ты? Друг называется, мог бы, и разбудить! ‒ возмутился Михаил.
‒ Я тебе нянька что ли! ‒ Борька улыбался во весь свой широкий рот, озорно сверкая янтарным блеском смеющихся глаз.
‒ Эй, вы, сладкая парочка, а ну затихли! Малежко близко! ‒ шикнул на них Витька Суворин. Не послушаться Витьку было опасно, он был самым сильным в подразделении, и друзья притихли.
Подойдя к подразделению, Малежко вплотную приблизил нос к серому лицу Репкина и вкрадчивым, почти ласковым голосом, от которого Репкин посерел ещё больше, произнёс: «ну что, пока ещё капитан, все потери нашлись?» «Все, господин полковник!» - едва слышно произнёс Репкин.
Недобро прищурившись, заложив руки за спину, Малежко развернулся, и двинулся к центру плаца. Это означало, что развод подходит к концу. По шеренгам прокатился вздох облегчения.
Когда курсанты расходились по казармам, Репкин остановил Михаила: «курсант Николаев, в канцелярию!» Борька ткнул Михаила локтем в бок и хихикнул: «сейчас он тебя разбудит!» «Да иди ты…. Мог бы и ты разбудить!» ‒ пробурчал Михаил.
Нет, на Борьку Михаил не сердился. Борька был ему другом ‒ настоящим другом, каких у него никогда не было. Михаил хорошо помнил тот солнечный осенний день, когда их, гладеньких и свеженьких, почти ещё детей, вчерашних школьников, успешно сдавших экзамены в военное лётное имперское училище, привезли на старом, гремящем всеми возможными деталями грузовике по пыльной дороге к массивным, крашенным синей краской, воротам училища.
Тогда детскую романтику Михаила быстро похоронили и гремящий, окутанный пылью грузовик, и армейская баня с пахнущими дёгтем сапогами, и до блеска начищенная, но неуютная казарма. Ему страстно захотелось немедленно пойти в штаб за документами и вернуться домой. Он бы так и сделал, если бы не черноволосый кудрявый паренёк, окликнувший его в тот момент, когда первокурсники выполняли своё первое задание ‒ заправить койки выданным чистым, но неприятно-казённым бельём.