Лица с улицы у Насти да Игната красные, а, может, не токмо от мороза. Пытаются с тех лиц счастье стереть, а всё ж святятся, будто не на похороны пришли, а на свадьбу. Но как только кинула взгляд Настя на деда, грусть залегла на лбу. Всякий смертен, уж тут каким молодым не будь, одно понятно: все в землю уйдут.
Является Петр со своими, уж тридцать пять годков по свету ходит, никакой не Петька - Пётр. Бородой окладистой обзавёлся, плечами расширился. Маячит за ним семья. Коли все родные лишь соберутся, и то тесно, а теперича в доме и вовсе не провернуться – народу так много. Почтила Касьяна и Агафья, хоть так и не признал внучкой своей. Всё твердил, что отродье Анны-вдовицы, а Марию да Тихона, что после появились, лучше привечал. Но токмо выделял больше всех прочих своих внуков лишь старшей дочери - Авдотьи. По воле Касьяна та замуж вышла, по воле Господа деток народила.
А вот Улька Бога прогневила, из пятерых трое выжили, к тому ж только девки, а мальчонок будто недуг какой выкосил. Словно не дадено Зосиму наследника за грехи его али жены, а потом и вовсе поговаривать стали, что тот мужской силы лишился. Будто проклял его кто из Ростовских, что по его воле в кабалу попал. Но то злые языки, а что на самом деле деется – не прознать. На всё воля Божья.
- Пора уж, мать, - стоит Петька пред Фёклой, шапку в руках мнёт. Много воды с той поры утекло, когда они супротив Анны говорили что-то, своими жизнями дали зажить.
Бросила взгляд Фёкла на мужа, опять глаза слезами налились.
- Да на кого ж ты меня, - заголосила, семеня к гробу, и никто не шелохнулся. Заведено. Пущай выплачется, горемычная, чай долгие лета вместе.
Подошли мужики, встали по четырём углам, пора выносить, а средь них и брат – Трифон, и сын - Петька, и зять - муж Авдотьи, и будущий муж внучки Насти – Игнат. Встали, взялись за углы, покачнулось ложе, да пятаки с глаз упали, и не сразу увидал Игнат знака дурного, вместо него из толпы раздался ахнувший шёпот.
- Никак покойник с собой утянуть хочет?!
Оборотились все назад, глядят на Касьяна, а тот молчаливо в упор на будущего зятя Игната.
- Смотрит – кого-то насмотрит, - тот же шёпот зловещий, и у всех мурашки с кулачище по спинам бегают. А ведь правду говорит, сколько раз такое уж было.
Побледнел Игнат, отвёл глаза от старика да взглядом с Настей встретился, а та ни жива, ни мертва. Глаза от страха большие серые на суженого таращит, слово сказать боится.
- Верно покойник выбрал, - снова раздаётся голос, и глядят все, одна из старух на ноги Касьяну смотрит. – Правая длиннее, - говорит тут же, - мужчина следком в деревне помрёть. Ежели б левая – баба.
И от её речей да от взгляда из-под белых кустистых бровей не по себе становится Игнату ещё сильнее. Трепещет сердце от жути. А глазища у покойника страшенные и будто бесцветные.
Протолкнулась Ульяна ближе, бросила взгляд на отца. Неужто и после смерти мучать их собрался. Хоть не колдун, а крови попортил знатно. Не бывать тому! Подняла пятаки да обратно Касьяну глазья прикрыла, мол, спи спокойно.
- Всё бы вам сказками детей пужать, - оглядела собравшихся, а у самой сердце от страха заходится, токмо нельзя показать того, всё ж её дети. По нраву ей Игнат, да и вон какая бледная Настасья стоит. – Россказни-то всё, - бросила Игнату, чтоб не думал парень о кончине грядущей. Вытащила из толпы соседа, да приставила его на место зятя, а сама под руку его да на улицу, но как токмо дверца за ними затворилась, всё та же старуха прошептала.
- Не жилец.
Глава 2
Руки Игната подрагивали, хоть парень и пытался показаться смелым. Смотрела в бледное лицо Ульяна, совсем молоденький, и вспомнился ей сызнова Назар. Жар его уст в ту ночь, единственный раз, когда они касались друг друга. Сладость его тела… Устыдилась мыслям своим. Стоит посеред двора родительского, пока отца из дому выносят, и вспоминает такое. Вспыхнули щёки, хорошо, не понять, отчего именно, положила на плечо руку зятю и говорит.
- Не слушай их, поверья-то всякие. Они и русалок видали, и леших.
Бродят глаза по Ульяне, сомневается Игнат. И верить в то хочется, и супротив заведённых порядков не попрёшь. Токмо как жить дальше, ежели каждый день боятся станет.