Слышит Ульяна голоса мужские, напрягла слух: Зосим с братом её разговор ведут.
- Война в стране, - говорит Пётр, и ужас ледяной волной окатывает Ульяну с головы до ног. Слово-то какое страшное. Сердце теперича дрожит от другого. Гибнуть станут мужики, родину защищая. Стоит ни жива, ни мертва. Слушает, что ещё брат скажет.
- Я в город ездил, слыхал, будто японцы первыми напали. В море корабли наши, так они на эскадру пошли. Кажись, порт какой-то называли, да не запомнил я. Имя, вроде. Александр или Остап.
- Вдарят наши, - кивал Зосим, - как есть покажут силу. Ничего, сдюжим. Не такое видывали.
- Такое – не такое, только поговаривают, что тяжко станется.
- Кто такой умный? Откуда ведает, что станется? Говорю тебе: сила в русском мужике недюжая, - сжал Рябой большой кулак.
- Это да, - соглашается сразу Пётр, - да на земле токмо могущи. Вода, кто знает. Дай-то Бог, - крестится, - выстоять, земле защиту дать.
- Иван там? – вопрошает Зосим, и понимает Ульяна, к чему разговор муж ведёт. Брат их, Иван, нынче парень в силе. 24 годка отроду, уж четыре из них родине долг отдаёт. Думали, воротится, женится, а теперь судьба может такие крути завертеть.
- Так нам о том разве скажут? Что во флот угодил – ведаю, три года ещё оставалось, а там домой обратно. А теперича одному Богу известно, что да как. Ты матери токмо не проговорись, - попросил Пётр. Хоть и наделала Фёкла ему плохого в жизни, а всё видно – любит. – Она ж после отца сдала сильно, как прознает, что Ваньку туда погнали – и вовсе спятит. А мы ж с тобой только кумекаем, что к чему, - будто оправдывался Пётр, - мож скоро и закончится всё.
- Меня-то не тронут, - жевал губы Зосим, - стар уже, а что с тобой станется ежели чего?
- Так срок почти вышел, - отмахнулся Пётр, - и в морских делах не смыслю ничего.
Помолчали, и казалось Ульяне, будто стук её сердца так громыхает, что любому слыхать.
Выскочили девки из бани. Кричат, смеются, водой поливаются. Нынче весна ещё в силу полную не вступила, неровен час болезнь подхватят. И стоит Ульяна: по правую руку про смерти говорят, по левую жизни радуются. Стоит она меж войной и миром и выбирает хорошее.
- А ну в дом быстро, - погналась за девками, чуя, как тиски разжимаются в груди и снова становится легко дышать. Хохочут подружки вместе с невестой, ох, не к добру, кады плакать должны. Да пора уж всем расходиться, завтра день долгий, волнительный. Оттого долго Настасья не может уснуть, думая о том, что женой станет.
Наутро перед венчанием Ульяна с Зосимом к жениху отправились гадать, Фёкла настояла. Взяли с собой курицу, украсили лентами, да под стол запустили, где пшена насыпали. Смотрят за ней, как зёрна клевать станет. Ежели спокойно – в ладу жить станут, ежели примется кудахтать птица да крыльями хлопать – сварливой жена будет. Токмо застыли все, как и курица, будто зёрен тех не видно.
- Слепую что ль привезли? – спросила сваха, под стол заглядывая. Стоит курица и не моргает, будто порча на ней какая. Переглядываются люди, невидаль какая, отродясь не слыхали о подобном.
- Кышшш, - махнула руками в сторону сваха, только кура вместо того, чтоб к пшену поближе, бросилась вон из дома, только её и видали. Поглядели вослед гости, диву дались.
Сжала Ульяна руку дочки, что прямо тут плакать собралась, остановила слёзы, мол, терпи, дома. Распрощались, да поехали к свадьбе готовить невесту, пока жених телегу да коней снаряжает. Поезд свадебный богатый с дарами готовит.
- К худу это, матушка, - горюет на телеге Настасья, лицо в ладонях пряча. Ульяна и сама к тому склонна. Ни про мужа, ни про жену гаданье не поведало, будто и не быть им вовсе супружниками.
- А ну брось, - вытирает слёзы, а у самой на душе уж пару дней не спокойно, будто предчувствие какое. – Бог поможет, обвенчаетесь и станете жить в счастье.