- Ульяне кой-чего сказать хочу.
- Потом!
- Сейчас!
Пустила порты Анна, шагнул Пётр ближе.
- Завтра же пойду к скорняку, скажу, чтоб увозил свою дочку подальше отседова, - шепнул Ульяне на ухо, рядом становясь. – Пусть на своей земле проклятьями сыплется.
- Я, как отец, говорить стану, - бросил на него взгляд Зосим, услыхав разговор. И тут же поп замолчал, недобро глянул в их сторону. Приложила руку к груди Ульяна, прощенья просить, и поклонилась слегка. Продолжил читать священник.
- Ежели кому неймётся, идите из церкви, - шепнула мужу и брату. И затихли те. Всё ж обряд надобно до конца доглядеть.
Кончил поп, поцеловались молодые. Теперь уж миловаться можно. Никто слова не скажет. Муж да жена пред Богом и людьми. Вспыхнули щёки Настасьи, когда губ её жар Игнатовских коснулся. Сердце затрепетало от сладости такой.
- Больше жизни люблю, - шепнул Игнат. Только слова его теперича пророческими казались. Не отвернулся от чувств своих, не отрёкся от невесты.
Стол был богатый. Разносолы да мясо, пироги да ватрушки, медовуха рекой текла. Веселились гости, плясовую вытанцовывали. А молодые, как водится, сидели да на всё глядели. Ждали, когда наедине останутся, миловаться начнут.
Выстроил для них Зосим домик. Деньги имеются. Пущай стразу живут отдельно, привыкают. Обустраиваются. С родными Игната сразу по рукам ударили. Хотели по старинке к ним, да куда, когда дом полон ртов. И старший сын с семьёй, и родители, и дети малолетние. Негоже, чтоб дочка Зосима Рябого ютилась так.
Сплетни ходили до сих пор, что не родная она ему. А кто пустил? Анна знала да Фёкла. Только крестилась мать, что ни словечка не проронила. Даже покойный Касьян не ведал. Анне Ульяна тоже верила. А всё одно за глаза говорили, что похожа Настасья на Назара. Его в отцы записывали. А Зосим кулаком тряс, на чём свет стоит костерил.
- Моя дочка, и всё тут!
И для пущего покоя людям приплатил, чтоб нашли Назара да приказали больше никогда не появляться в деревне. Только пожимали те плечами да руками разводили. Искали-искали, а его будто след простыл. Не иначе, как сгинул в болотах, что на север от деревни расстилаются.
Поднялись с места молодые. Выдали им одну курицу на двоих, чтобы голод утолить. Пока гости ели-пили, сидели те, да ни к чему притрагиваться не смели. Уж заведено так. Усадили их в телегу, отвезли к дому, а там вдвоём и оставили, дверь подперши, чтоб не сбежали куда, а долг супружний выполнять стали. Хотя куда друг от друга сбегут влюблённые.
Звук гармони всё тише становился. Сидели Настя и Игнат, смотрели друг на другу в полутьме. Только свечи немного освещали избу.
Потянулся к невесте парень.
- Погодь, - щёки пылают у девицы, страсть, как хочется, чтоб к себе прижал, а и страшно слегка. – Поедим сначала. Живот мается.
Разделил он курицу, выдал самые сладкие кусочки невесте. Лакомятся молча, посматривают. Запили квасом. И снова уста любимые целовать.
Разошлись так, что не слышат ничего, не видят.
- Люби меня, Игнатушка, - шепчет счастливая невеста. – Назло всему люби!
И такая у них любовь пылкая вышла, что не заметили, как свеча на пол скатилась. Провертелась несколько раз да у занавеси остановилась. Принялось полотно гореть ярко да жарко. Перекинулось на дерево. И пошёл огонь поедать всё кругом.
- Господи! – заголосила Настя, оттолкнула мужа своего. А тот и не сразу в себя пришёл. Хорошо ему, теплота по телу разливается. А тут изба горит.
Схватил он платье невестино, первое, что под руку попалось, принялся огонь забивать. Да не тут-то было, перекинулся тот сразу на тряпки. Занялись, в мгновенье добралось пламя от низа до верху.
Прижала Настасья руки к телу голому. Такой страх обуял, что двинуться с места не может.
- Оденься! – приказывает Игнат, порты натягивая.
Едкий дым, всё нутро заполняет, чернит избу, заполняет собой. Зашёлся кашлем жених. А невеста никак в толк взять не может. Вжалась в стену на кровати сидя и с места не двинется, на пожар смотрит.
- Настя! – дёрнул её Игнат за руку. Схватил, одеялом укутал. Хотел на руках вынести. Дёргает дверь – заперто. Колода с той стороны приставлена.