Мальчик потрогал прутья клеток левой рукой и пошел на рынок.
В мясных лавках на крючьях висели туши, а на полу лежали неживые люди. И было неясно, кто кого здесь будет доедать в итоге.
Там, где торговали ягодами и плодами, мальчик взял сливу и долго грел ее в ладони, а потом выронил.
Свою улицу мальчик едва узнал — там все было в дыму, в крови и в грязи, а некоторые дома уже догорали. Мертвых он давно уже не пугался и просто перешагивал через них.
Во дворе родного дома сидел, словно потерявшийся, пес и, завидев мальчика, оскалился, даже не рыча, а исходя ненавистью к нему, пришедшему с венком на голове и окровавленными до колен ногами.
— Ты что, тварь, это же я! — сказал мальчик со злобой и замахнулся мечом.
Зверь, даже не взвизгнув, а вскрикнув, кинулся прочь.
У порога лежала мать. Мальчик сел рядом и взял ее руку. Рука матери больше не пахла арбузом, а пахла камнем и пылью.
Он заглянул в дом и крикнул живых. Дом ответил ему пустотой.
Мальчик собрался уходить, но увидел блеснувший браслет сестры на полу, а потом и отсеченную по локоть девичью руку.
Остальную сестру он искать не стал — она никуда не ходила без своих браслетов. И на этот раз, наверняка, не ушла далеко.
Мальчик побежал в сторону вельможных дворов.
Во дворе уже отпылавшего дома, где жил тюремный служка с навозным ртом, большая свинья объедала чей-то сгоревший труп.
„Держали свинью, чтоб ее съесть, а съела она“, — подумал мальчик.
Растирая гарь и грязь по лицу, мальчик нагнулся и поднял оброненный кем-то еще не догоревший факел.
Наступал вечер, и повсюду было липко и душно.
На вельможных дворах были разбросаны украшения и чеканные тарелки, шелка и дорогие одеяния — всё это, кажется, вынесли из зданий лишь затем, чтоб разбросать.
Мимо мальчика прошел павлин с таким видом, словно его ничего не могло удивить и он давно ожидал большого непорядка.
Мальчик знал то здание, где неприметная дверь вела в подземную комнату, хранившую чиновничьи бумаги и разные рукописи.
По этому зданию в поисках еще живых горожан, едва заметные в окнах, бродили недоростки, даже не глянувшие на мальчика.
Возле нужных ему дверей никого не было, и мальчик с трудом отворил их.
Факел осветил человека, сидевшего возле самого входа; впрочем, куда ему было идти: комната оказалась совсем невелика.
Человек вжимал голову в колени, а руки держал на темени.
Минуту ожидая удара, но, так и не дождавшись его, он поднял голову.
Лицо его кривилось, глаза протекали, и губы шептали невнятное.
— Сын! — вдруг выдохнул он, танцуя кадыком. — Сын! — позвал он беззвучно, с мольбой, одними губами».
Сложилось так: если остаться там — сойдешь с ума. И если уйдешь оттуда — сойдешь с ума.
Я стоял у дома и смотрел на окна своей квартиры.
Пошарил в обоих карманах, обнаружил что-то угловатое, пластмассовое, поленился извлекать, какое-то время думал, что же там такое, потом вспомнил — игрушка, купленная в магазинчике у Алькиного дома.
Я погладил игрушке шершавую пластмассовую спину и пошел сходить с ума домой.
Дверь была открыта, в кои-то веки…
Стянул ботинки. О, мои белые носки…
Услышал голос жены, она читала детям в большой комнате. Что читала, я не разобрал, но отчего-то пугаясь услышать азбучные истины про Лору и норку, скорей пробежал в ванную комнату.
Запустил там воду, поспешно разделся и сел на еще холодное дно ванны.
Сидел, пристыв задом, в брызгах. Потрогал лицо — вдруг почувствовал, что губы улыбаются, но какой-то странной улыбкой, будто бы я начал говорить «Ы», но забыл, как произносится этот звук.
Ноги начал подтапливать ледяной поток, кожа побелела, но так было даже лучше — совсем хорошо стало бы, когда б она вовсе облезла.
Через полчаса, в тех же трусах, которые я долго и подозрительно оглядывал, прежде чем надеть, и в полотенце на плече, что твой патриций, я вышел из ванной.
Мальчик и девочка уже расположились в своих кроватках и оттуда позвали меня.
— Сейчас, — пообещал я и заглянул, будто бы случайно, в комнату, где спали мы, взрослые.
Жена буднично смотрела в телевизор, но я видел ее затылок тысячи раз — это был другой затылок. Уже почти закрывая дверь, чтоб сбежать к детям, я остановил свое движенье и секунду стоял, решая, что же не так, в чем причина.
Рядом с женой лежал мой мобильный.
Входя в дом, я выложил его на полку для обуви и забыл там.
В мобильном были эсэмэски Альке и ее ответы.
— Как же ты живешь на свете? — спросила жена, не поворачивая головы.