…так бы и ходил туда-сюда, но телефон зазвенел где-то на полу, из той комнаты, где осталась Алька…
Когда я вошел, она сама сидела за компьютером и разглядывала какие-то цветочные залежи. Цветы выглядели тяжелыми и сырыми, как куры на прилавке.
Схватил трубку, там обозначился Милаев.
— Мы вчера не договорили. Ты просил о встрече? — спросил он не без некоторого раздражения.
— Да-да, уже подхожу, — самому себе неприятной скороговоркой пробубнил я и поскорее отключился.
Так, сначала джинсы. Я начал надевать их полулежа, потом привстал на колени, затем поднялся на ноги и окончательно обрядился, слегка подпрыгивая.
Конструктор я оставлять побоялся; к счастью, Аля не оглядывалась, поэтому я торопливо рассовал его по карманам. Глубоко в карманы детали не пролезали и поэтому скопились в самом верху, вздувшись.
— Скоро приду, — сказал я Але.
Рука ее застыла на мышке в таком напряжении, словно Аля раздумывала: щелкнуть курсором, чтоб меня взорвало, или сдержаться.
Поймал машину, а все никак не мог вспомнить, в каком кафе мы забились с Милаевым.
А!
…он, после своего рассказа, африканскую кухню обещал мне показать. Где только эта кухня располагается…
Перезвонить ему и спросить: «Максим, я подъезжаю, только не знаю, куда именно».
Во внутреннем кармане загудело, я сунулся, извлек телефон, опять Милаев. Настроился, что он меня сейчас начнет отчитывать, но тот, напротив, приветливо уточнил:
— Я здесь на втором этаже… Кафе «Сомалийские пираты» на Мясной, помнишь?
— Конечно-конечно, мы же договорились.
В фойе кафе стоял приветливый негр со шрамом на щеке.
«Ужас какой, — подумал я, — что у них, без шрама негра не было?»
Потом подумал, что для кафе с таким названием парень со шрамом очень даже подходит.
Если б у него не было половины лица, совсем было бы хорошо. Входишь — и тебя встречает лоб с глазами и верхняя челюсть, а под ней большой красный язык свисает.
В зале три негритянки исполняли стриптиз, почти уже без одежды. Их нагота была так естественна, что я поначалу даже не прилип к ним взглядом.
Когда свет приглушали, негритянок было совсем не видно, только их трусы.
— Нет, пойдем отсюда, пойдем, — ласково подхватил меня под руку Милаев. — А то тут никакого разговора не получится.
Мы уселись за ширмой, откуда трусов не было видно. Я подглядывал в щель, иногда вроде что-то мелькало такое, но потом выяснялось, что это бликует пустой поднос, когда официант прижимает его к груди.
— Закажешь чего-нибудь? — спросил Милаев.
Он-то сам себе уже все заказал, и съел, и запил. Африканские губы его поблескивали, словно намазанные кремом.
— Чай, чай, чай, — сказал я.
— Три чая? — пошутил Милаев. Граммов триста выпил уже, судя по шутке.
Он себе попросил еще коньяка и лимон. Зарплата, что ли, у него сегодня.
— Ну и что ты думаешь? — на ощупь вступил я в разговор.
Мне чай принесли без лимона. Я взял дольку с блюдца у Милаева, побултыхал ею в своей чашке и вернул на место. Милаев безропотно съел ее, горячую, вместе с кожурой. Если б так сделала Алька, я б ее поцеловал в лимонный рот.
— Я не думаю, в мои обязанности это не входит, — сказал Милаев, скаля хорошие зубы. — У нас думает Шаров.
— Ты догадываешься, о чем он думает?
— А ты? — вопросом на вопрос ответил Милаев и налил себе еще коньяка.
Я пожал плечами, Милаев с лукавым недоверием смерил меня взглядом.
— Хорошо, я скажу, что думаю, — ответил он. — А потом ты скажешь, что думаешь о том, что я думаю.
Я приподнял чашку и качнул ею в воздухе в том смысле, что да, да, да, согласен — видите, как согласно качается мой чай, чай, чай.
То, что начал говорить Милаев, утвердило меня в опасениях, что мой собеседник навзничь пьян, хоть и сидит на стуле.
Он сказал, что Шаров понимает, сколь огромна его роль на путях Божьего промысла. Тут я поставил чашку и отодвинул ее подальше, чтобы не уронить.
Едва ли, думая о Боге, он чувствует себя так же, как все мы, — слепцами, отыскивающими на ощупь грудь, грешниками, и не надеющимися на спасение, — о чем-то таком продолжил Милаев.
Услышав про грудь, я опять скосился в проем ширмы и даже смог рассмотреть блеснувшие трусы, которые располагались в воздухе так, словно негритянка ходила по сцене на руках.
Самое интересное пропущу тут с этим богословием.
Потом трусы начали быстро сползать, взлетели в воздух и вдруг пропали, словно их кто-то проглотил. Кажется, большой зверь зашел на сцену и съел танцовщицу.