И второй вариант: Птицына дружила с наркодельцом по кличке Чёрный дрозд. Девушка не была наркоманкой, иначе анализ крови выявил бы присутствие битбубурата. А что если… что если наркоман – сам Шаховской? Если на минуту допустить, что главный опричник держал Симу не столько ради постельных утех, сколько для этой самой связи с Дроздом? Агриппина заявила, что сестра поссорилась с поставщиком. Возможно ли, чтобы причиной стало нежелание Серафимы быть посредником? Что если девушка в какой-то момент испугалась? В ней проснулась совесть? Или, например, любовь?
Даша снова восстановила в памяти всю встречу.
Князь вёл себя странно. Если бы нужно было одним словом охарактеризовать его состояние, то Трубецкая назвала бы его: сонным. Апатичным. Вялым. Заторможеным.
Девушка резко села на постели.
– Почему я сразу этого не предположила?!
Это бы объяснило всё. Лифт, который забыли включить, внезапные перемены в диалоге, когда князь из валяжно-добродушного вдруг превратился в холодно-агрессивного. Арест. Мог ведь задержать прямо там, едва она вышла из скалы, и даже до того, как вышла – скала князя и была Псарней – но отчего-то сделал это лишь на следующий день. Поведение в Мариинском, с вот этими дурацкими откровениями о Жизель, да и вообще странное предложение угостить первую встречную незнакомку… Гнев на государя, внезапный и яростный. И даже Дашин побег из Кронштадтской тюрьмы объяснялся: кто-то из высшего руководства Опричнины в курсе, что князь… неадекватен.
Трубецкая встала, прошла в душ. Сполоснулась и вышла в ангар.
Паша, очевидно, уже проснулся: его весёлый свист доносился откуда-то из-под яхты. Даша подошла и присела рядом:
– Можешь меня выпустить?
В темноте засветились зелёные глаза.
– Уже встала? Пятый час только, иди досыпай.
«Мы не переходили с вами на ты», – чуть было не осадила его Даша, но сдержалась. Ей не доводилось прежде общаться с монстрюками, разве что участвовать в задержании. Кто его знает, какие у них правила вежливости?
– Ты же не спишь уже, – миролюбиво заметила девушка.
– Не «уже», а «ещё», – мягко рассмеялся Паша и вылез из ямы. – Я ж из кошачьих, мы предпочитаем спать днём. Пошли, чаем напою.
Он вытер промасленные руки о штаны, сморщил морду, отчего усы встали торчком, и тряхнул ушами. Даша только сейчас увидела мохнатые кисточки на них.
– Вы рысь? – уточнила с любопытством.
– Каракал. Колбаса? Сыр? Сыр с колбасой? Есть ещё курица и суп, но…
– Сыр. То есть, режим дня монстрюков напрямую связан с животным, которое…
Даша запнулась. Паша зевнул, блеснув четырьмя длинными клыками.
– Тут я мог бы обидеться на «монстрюка». Так-то это оскорбление, барышня. Мы предпочитаем называть себя «зооморфной формой человека». Ну или зожниками. Есть ещё такой стёб: «чем люди отличаются от нелюдей? Люди Ж». Но я не буду обижаться. Да, конечно, зависим. Я вот сплю весь день. Мои заказчики знают об этой особенности. Звонок Ники меня разбудил.
– Ваш отец оборотень?
Они поднимались по деревянным ступенькам сварной лестницы, и Даша вдруг подумала, что никогда раньше даже не предполагала в монстрюках человеческий интеллект. Единственное, что она о них знала: они опасны, непредсказуемы, асоциальны. Значит, всё не так? Ну или, что-то не так?
– Очевидно, – рассмеялся Паша. – Достаточно посмотреть на меня, верно? Но не всё, что очевидно, является истиной. Мой отец… э-э-э… монстрюк. Прошу.
Он откинул пыльное байковое одеяло, приколоченное к двери, распахнул сбитый из досок щит, и оба оказались в небольшой кухне а-ля-рус: деревянный грубый стол, а скорее козлы, лавки, самовар… Всё было заставлено запчастями для лодок, ящиками с транзисторами и резисторами, с потолка свисала лампочка-груша (тоже пыльная), а в углу гудел холодильник. Даша аккуратно сняла с лавки пачку пожелтевших чертежей и села. Паша взял грязную чашку, понюхал, вылил содержимое в эмалированную раковину. Достал влажные салфетки, тщательно протёр чашку изнутри и снаружи и поставил на стол.
– На меня в баре напал один из ваших. Почему?