Перед глазами возникли светящиеся буквы «Пёсья голова». Даша моргнула. А, паб. Возвращаться в ангар не хотелось: Даше не нравилась красавица Вероника, идеальная, правильная барышня, образованная, волевая, не ругавшаяся матом. Невозможно было представить, чтобы Ника легла в постель к чужому мужу. Да ей бы даже предложения такого не посмели сделать! И Влад смотрел на девушку с восхищением и уважением, и Паша перед ней явно благоговел. Чем-то неуловимым Вероника напоминала Елену Стахову, героиню романа Тургенева «Накануне». Такая честная, чистая и принципиальная.
Но и бог бы с ней, и даже с тем, что Даша рядом со студенткой чувствовала себя никому не нужной старухой. Хуже было то, что Трубецкая ей завидовала. И не могла обманывать себя, заявив, что это не так. И не могла не презирать в себе это мелочное грязное чувство.
– Ну и отлично, – пробормотала Даша зло. – Пойду и напьюсь. И, может, брошусь с моста. С Литейного, там глубже. Я устала.
Можно было бы бороться за хорошую Дашу, за ту девушку, которая стоила любви и уважения, но за отвратительную Дашу, мерзкую и ненужную никому, за чью-то там любовницу… оно того не стоило.
Трубецкая сбежала по ступенькам в полуподвал, вошла. Замерла, привыкая к сумраку. Это был незнакомый ей паб, что радовало. Вряд ли она встретит тут знакомых людей.
– Мы закрыты до десяти, – от стойки поднялся молодой человек с копной пшеничных волос, чем-то похожий на поэта Есенина.
– Тогда просто продайте бутылку, – попросила Даша.
Она никогда не была склонна к суициду, но сейчас… Похоже, даже здесь она не нужна. Даже её деньги – не нужны. Капля упала в переполненную бочку.
Подавальщик заглянул в девушке лицо и, видимо, что-то в нём прочёл страшное. В круглых глазах вспыхнуло сочувствие.
– Ладно, проходите. Я всё равно уже здесь, и вы мне не помешаете. А на улице зима, кажется. Холодно. Садитесь вон за тот стол. Вам эля? Или чего покрепче? Есть настойка на медовых шишках.
– Покрепче, – шепнула Даша и прошла на указанное место.
Забралась на стул, сколоченный из зашкуренного бруса, положила руки на стол, голову на руки. Ей хотелось плакать, но было стыдно. Жандармы не плачут. Даже бывшие жандармы. Даже мёртвые жандармы всё равно не плачут. Только пьяные. Достала собственную банковскую карточку. Если уж прыгать с моста, то какая разница: следят за ней или нет? Подавальщик принёс глиняный кувшин с алой сургучной печатью на бечёвке. Поставил низкий стакан для ликёра.
– Скажите, вы любите жандармов? То есть… ну…
– А кто ж их любит? – удивился «есенин».
– Но ведь это жандармы берегут империю, – вяло заметила Даша, глядя, как струйка заполняет бокал чем-то тёмным, похожим на жидкий гречишный мёд.
– А кому оно нужна эта империя? Рюриковичам? Ну так те, наверное, любят своих жандармов. Вот только кто ж любит Рюриковичей? Тот, кто бухает во дворцах, а не подвалах, не вроде нас с вами. Многие бы только порадовались, если бы всё это великодержавие рухнуло в бездну. Может, дышать стало бы посвободнее. Да вы и сами знаете ж. Или, может, электрики тоже во дворцах живут, на золоте едят, золото пьют?
– Рухнет государство – рухнут защитные купола, и твари вторгнутся в наши земли, – более твёрдо произнесла Трубецкая, взяла стакан, запрокинула его одним движением.
Задохнулась, закашлялась. Огненная лава брызнула изо рта, из носа, а ей показалось – из глаз и из ушей – тоже.
Подавальщик рассмеялся:
– Осторожнее, господин хороший. Просили ж покрепче. Если что, я лично за государя нашего императора. И вон – голова пса над прилавком. Опричнина – наше всё. Да здравствует империя. Вот только… Знаете, иногда я думаю: а почему в правление проклятых Романовых тварей не было? Откуда они появились-то? Не знаете?
– Налейте ещё. Пожалуйста. У меня руки дрожат.
Парень выполнил просьбу и вернулся за стойку, продолжил что-то протирать. «Если бы я, как Вероника, пошла в медицину, а не в жандармерию, ничего бы не было, – подумала Даша вяло. – Я бы не сомневалась, что делаю хорошее дело, и меня бы никто не ненавидел…».
Она цедила свою лаву, и внутри всё отогревалось, а вскоре из сердца начали подниматься и долгожданные слёзы. Даша подозвала подавальщика.
– Возьмите мою карту. У меня есть намерение напиться до беспамятства. Запишите код, пожалуйста. Не хочу, чтобы на мне остались долги.