Вот только губы застыли. Заледенели. А ноги словно вросли в камень.
«Я не намерен связывать себя узами…».
Бедная девочка! Действительно, птичка, подстреленная охотником. Икар, опалённый солнцем. Если, конечно, можно зверя назвать солнцем. Светлость. Этот мир никогда не грешил справедливостью даже в определениях. Никогда. Даже когда рюриковичи ещё не получили сверх-энергию. Но теперь…
– У вас ещё остались вопросы? – прохладно повторил князь.
– Остались, – неожиданно для себя глухо отозвалась Даша и шагнула к столу. – Только один. Как вам спится, Ваша светлость? Не грызёт ли совесть по ночам? Не являются покойники? То бишь, покойницы? Ну знаете, как в опере «Жизель»? Безжалостно погубленные вами чистые души? Растленные, лишённые репутации и надежды на счастье?
Она вдруг поняла, что кричит. Закусила дрожащую губу, останавливая поток бессвязных слов. Похрен. Уже достаточно для увольнения. Но кричать и истерить это так по-бабьи! Вот если бы вынуть стечкин и выстрелить! Прямо в гладкий лоб. Или в эти надменные глаза владыки жизни. За всех таких птичек. За всех…
– Вот поэтому женщинам и нельзя служить ни в армии, ни в жандармерии, – презрительно хмыкнул оборотень. – Отставить истерику, господин лейтенант. Кр-ругом и шагом марш. Вон.
– Вы не смеете так со мной разговаривать. Я офицер!
– Вызовете на дуэль? – князь поднял брови.
Наплевать. На всё уже – наплевать. Даша потянула перчатку с руки. У неё есть чин, у неё есть ранг. Она не только женщина. А лейтенант имеет право… Внезапно её плечи обхватили крепкие руки.
– Благодарим, Ваша светлость. Простите, что побеспокоили в неурочное время. От лица Отдела по особо важным преступлениям Императорской Санкт-Петербургской жандармерии приносим искреннюю благодарность за содействие следствию…
Даша не поняла, как эти слова вырвались из правильного отдела её мозга. Или она бредит? И лишь несколько секунд спустя, когда парнишка уже утягивал её из комнаты, поняла: это сказал курсант. Те слова, которые должна была произнести опытный следователь Особого отдела, произнёс малёк.
Оказавшись за дверью, Даша с глухой тоской посмотрела на лифт. Ярость требовала выхода, и девушка вновь ударила кулаком по ненавистной зелёной кнопке. Лифт мягко загудел. Девушка криво усмехнулась. Мерзавец снизошёл до милосердия к стражам порядка?
Лифт был первоклассным. Огромным, больше, чем Дашина комната. С телевизором и зеркалом. С двумя уютными креслами. С пушистым ковром на полу. «Не хватает только душа и плиты, и можно было бы тут жить, – устало подумала Даша. Её трясло от схлынувших эмоций. – Впрочем, мне бы хватило и горелки». Она почти не заметила, как они оказались внизу – настолько мягким был ход.
Ночь встретила их лица моросью и холодом. Даша подняла воротник-стойку, накинула куртку на китель.
– Видели, стажёр, что и как я делала? Учитесь. Никогда так не делайте: это не профессионально. Если, конечно, у вас будет возможность поступать иначе. Что вряд ли: вероятнее всего, нас с вами выкинут уже завтра. Меня из жандармов, вас – из академии.
Рыжий фыркнул, оглянулся на лейтенанта. Выплюнул медную прядь гладких волос изо рта.
– Я думал, вы его прям там пристрелите. Вы ему чуть перчатку в морду не кинули! – заметил в детском восторге.
Даша криво улыбнулась.
– Пристрелила бы. Да ведь он же оборотень. Их даже нормально не пристрелишь.
Малёк расхохотался. И Даша, неожиданно для себя, тоже рассмеялась. Она смеялась, размазывая невольные слёзинки по щекам, и не могла остановиться. Смеялась до икоты, до изнеможения, едва не сползая по стене скалы. И Влад хохотал так же искренне и неудержимо. И оба не знали, над чем смеются.
– Не место преступления, а балаган какой-то, – проворчал Михалыч, подходя к ним.
Даша хрюкнула от смеха, глядя в горбоносое лицо старичка. Такого серьёзного, такого возмущённого. И тут же взяла себя в руки:
– Простите, Тихон Михайлович, это нервы.
– Ты – жандарм. У тебя нет нервов.
«Он тоже правильный, – с грустью подумала Даша, глядя в обиженное лицо энтузиаста своего дела и слушая сухой доклад. – Живёт так, словно этот мир такой же правильный. Как будто достаточно лишь хорошо исполнять своё дело, чтобы жить». Она попыталась вспомнить, сколько Михалычу лет. Кажется, в августе праздновали его восьмидесятилетие? Или там была некруглая дата? Судмедэксперт походил на галку, особенно из-за седины (почему-то волосы напрочь отказывались белеть) и хромоногости – одна нога была короче другой. Он никогда не носил китель, да и форму вообще. Не различал чинов и званий. Только «голубчик» и «голубушка», и ему это прощали. Однажды какой-то капитан-новичок из Москвы резко оборвал старичка: «Па-апр-рошу без амикошонства!». Тихон Михайлович сразу осунулся как-то, погрустнел и действительно ещё с полгода этого офицера называл исключительно «господином капитаном». А через шесть месяцев москвич куда-то пропал. Кажется, перевели. То ли в Омск, то ли в Томск… Неприятный тип оказался: подхалим и карьерист. Таких в отделе не любили.