– Прости, – прошептали его губы, леденея.
На глаза упала тень.
– Прежде чем умрёте, у к вам меня вопрос: почему во время дежурства Трубецкая оказалась в баре?
Лёха почти не слышал его: тело свела судорога. Боль пронзила живот, сверлила мозг.
– Ответьте. Возможно, ваш ответ спасёт Трубецкой жизнь.
Баев заставил себя сосредоточиться. Попытался понять вопрос и, нырнув под новую судорогу, прохрипел:
– Я отпустил.
Он не знал, смог ли выговорить слова. Слышал, как вытекает кровь на землю, как в голове нарастает гул, чудовищный, разрывающий сознание. И вдруг увидел лицо врага совсем близко. Чёрные глаза смотрели, пронзая.
– Почему она не призналась мне?
Лёша не был уверен, что понял правильно. Но чувствовал: ответ важен. Для Даши. Он не понимал, почему, но сердце шептало: важно.
– Подставлять… не хотела… меня. Честь отдела...
Мир померк, захлебнулся в раздирающей боли.
***
Даша проснулась и обнаружила, что Лёша ещё не вернулся. Вставать не хотелось: девушка чувствовала себя избитой после всех пережитых потрясений. Она потянулась, уставилась в потолок, снова зарылась в одеяло. Но поняла: спать тоже не хочется. Встала. Спустилась: в доме стояла тишина. Нашла Лёшину рубаху и закуталась в неё.
Семь дней. Только семь дней, чтобы что-то изменить, и каждый дорог, но…
– Пусть будет шесть, – смалодушничала Даша.
Или наоборот: трезво рассудила. Ведь усталый мозг, усталое тело – это всегда минус. Нужен хотя бы день, чтобы прийти в себя, иначе можно не заметить выхода в тупике. Девушка прошла в душ, позволила себе понежиться в тёплых струях. Заглянула в зеркало и обнаружила, что пора стричься. Свои волосы она ненавидела: тонкие, пушистые, слишком жидкие, чтобы имело смысл их отращивать. А вот Лёхе они почему-то нравились. И когда любовникам хотелось немного поссориться, они порой выбирали эту испытанную тему: удобно потом мириться.
– Можешь хотя бы по плечи их отпустить?
– Вот возьму и сбрею!
И пожалуйста, всегда можно напомнить, что у них равные права, и что она – хозяйка своему телу. Ну и, конечно, потом следовало нежное примирение, потому как без последнего и первое незачем. А ничтожность повода не давала обидеться друг на друга всерьёз.
– Завтра, – прошептала Даша, сонно улыбаясь. – Постригусь завтра.
Пусть порадуется в этот вечер.
Прошла на кухню, заварила кофе. Выглянула в окно и увидела, что капризная питерская погода в своём духе: снег на тропинке растаял, превращаясь в серые лужи. А между тем, было уже часа три дня. Где там Баев? «Сгонять кое-куда с утра» обычно значило к двенадцати вернуться. Даша почувствовала досаду: ну в самом деле, неужели совсем не соскучился? Или Николаич вызвал? Ну так ведь можно и послать…
Настроение испортилось.
С чашкой в руках девушка вернулась в гостиную, плюхнулась на всё так же, как и вчера, застеленный диван, мимоходом удивившись, что Баев, против обыкновения, прошедшую ночь планировал спать не в собственной комнате, положила ноги на стол и включила телевизор.
И Влад же, да…
Они там с Вероникой прячутся. Даша покраснела. Как она могла забыть о мальчишке? Взяла телефон, не свой, а во избежание лишних вопросов тот, который ей предоставил Толстой, и набрала смс-ку: «Тревоге отбой. Возвращайся в ДБ. И Вер. тоже. Ш. дал семь дней без хвостов. Мировая».
Ответ пиликнул почти сразу. Даша поморщилась. Сил созваниваться и что-либо объяснять не было. И всё же скосила глаз: вдруг что-то важное? «Новости смотрите?» Сердце кольнуло нехорошее предчувствие. Даша нашла пульт, завалившийся между подлокотником и диваном, включила, выбрала новостной канал. И не сразу поняла, чьё лицо она видит.
– … понимаете, женщине все эти геройства и чины не нужны. Женщине важнее, что муж её любит и ценит. Я считаю, что женщина, строящая карьеру или заявляющая, что ей важно состояться в профессии – просто никем не любима. Тоска по крепкому…
Даша моргнула. Елизавета Острогорская-Баева? Эта-то тут что…
– Алексей Иванович меня любил, – продолжала вещать Лиза в алом зимнем пальтишке, отороченном чьим-то серебристым мехом. – Он не раз говорил, что счастье его жизни во мне. К сожалению, боги не дали нам детей…
Она всхлипнула, прижала к глазам кружевной платочек. Позади маячила знакомая стена.
– … Но я верю: у нас всё ещё впереди. Лёша непременно выкарабкается. Обязательно. Я люблю мужа, а потому верю…
Выкарабкается? Даша сглотнула. Что-то обожгло колено. Девушка вскочила и уставилась на коричневое пятно, расплывающееся по Лёшиной рубахе. Перевела взгляд на кружку в руке. Почему она так дрожит?