Даша опустилась, не глядя, на землю, почувствовала, как слякоть проникает через штаны. Закрыла глаза.
– Я всего лишь жандарм, – прошептала, и губы её задрожали.
– Это неправильный ответ, Дарья Романовна.
Трубецкая дико оглянулась. Но нет – показалось. Влада позади не было. И в то же время – он был. И будет. Всегда.
– Что же ты наделал, малёк… что же ты…
– Дарья Романовна? – прямо из приземляющейся огненно-рыжей «поморочки» слева от Трубецкой выпрыгнул опричник, с ног до головы одетый в чёрное. На груди топорщился бронежилет. – Тут приказик поступил… Вас на Боровую или сюда, поближе? Но лучше бы в бункер, ответственно заявляю.
– Сюда, поближе, – прошептала Даша.
Филарет подхватил её на руки. Забросил в дверь двухместного аэрокара, запрыгнул за штурвал. Рванул.
– Как скажете. Хоть к товарищу Свину.
И заржал. Видимо, шутка показалась ему удачной. Его правая бровь была рассечена, и с ней сочилась тёмная кровь, а нос был заклеен пожелтевшим пластырем.
– Свинельду? – угрюмо переспросила Даша.
– Ага… Кабаноголовый он. Монстрюк, не оборотень. Мы между собой его только Свином и зовём. На всю голову отмороженный. Но профи, факт. Обычно у Свина все на первом же допросе колются. А вы молодец. Респект. Конфетку хотите?
Эпилог
Лёха проснулся от аппетитного запаха. На минуту ему показалось, что он снова у мамы, ему лет шесть и мир полон приключений и красок.
– Дашка, – прошептал Баев, потёрся небритой щекой о подушку, приподнялся на локте, поставил волосатые ноги на коврик и зевнул.
А потом спустился на кухню, прислонился к дверному косяку и стал наблюдать, как его женщина в зелёном шёлковом халатике с аистами жарит гренки. И улыбаться, как дурной. Почувствовав этот взгляд, Даша обернулась. Лопатка выпала из её рук. Женщина быстро наклонилась, подобрала её и замерла, глядя на вошедшего как-то напугано.
– Ты чего? – удивился Лёша.
Подошёл, обнял, прижал к себе.
– Ничего. Я… Ты будешь гренки? Они с молоком и…
Она недоговорила: он поцеловал её жадно и нежно. Взъерошил мягкие волосы.
– Даш, ты чего нервная такая? – попытался заглянуть в её глаза, но она уткнулась в его шею. – Эй, всё позади. Я дома, я жив. И даже на удивление здоров. Микрохирургия в наше время – настоящее чудо. Да-ах? Дашенция?
Он всё же взял её лицо в ладони и, посмеиваясь, попытался заглянуть в её глаза. Даша отворачивалась.
– Ты злишься? – догадался Баев.
Её лицо стало несчастным. Даша потянулась и принялась быстро-быстро целовать его щёки, глаза, губы.
– Боги… Даш…
Капитан растерялся. Никогда прежде она не была такой. Сломленной. Он снова прижал её к себе, чувствуя, как бешено колотится её сердце.
– У тебя гренки горят, – шепнул на ухо.
Даша вздрогнула всем телом, словно подстреленная птичка, вырвалась, перевернула. Обожглась маслом. На глазах её выступили слёзы, и совершенно потрясённому Баеву ничего не оставалось делать, как забрать из её рук сковородку, отставить в сторону – на всякий случай, а женщину прижать к себе и, баюкая, попытаться утешить бурные всхлипывания.
«Ни хрена себе», – ошарашенно подумал он.
В участок они поехали вместе, и Дашину «тайгу» на этот раз вёл Лёша. Капитан, уже гладковыбритый, при мундире, хмурился и косился на спутницу.
– Даш, у нас всё хорошо? – спросил, когда они вошли в густую пробку на Васильевском.
Пожарных каров уже не было: за три дня всё потушили. А вот скорые ещё появлялись, и виднелось много бригад добровольцев: разбирали завалы, наспех заливали пластикобетоном повреждённые стены и кровли.
– Да. Я люблю тебя.
Он покосился на неё.
– И я тебя. Дарён, я начинаю волноваться. Ты, случаем, не беременна?
– Баев! – она гневно обернулась, сдвинув брови. – Какого чёрта? Всё! Хорошо!
– Ну и хорошо.
Он замолчал, глядя на дорогу. Почти из-под капота выскочил аэросамокат и умчался куда-то к крышам. Лёша выматерился, но как-то без энтузиазма. Даша положила ладонь на его колено.
– Лёш… Я просто волновалась. Ты чуть не умер. Ты…
– Как будто в первый раз.
Она судорожно вздохнула, откинулась на спинку кресла.
– Я не знаю, – произнесла дрожащим голосом. – Лёш, я ничего не знаю. Раньше мне так страшно не было. Я всегда была как гончая собака: взяла след, значит, уже не упустит. И плевать, кто след зайца или медведя. А сейчас мне страшно. В этот раз я действительно поверила, что ты можешь умереть. И мне не нравятся такие мужские игры! Я не хочу, чтобы за меня дрались, я не хочу, чтобы за меня умирали.