– Даш. Нет никаких мужских игр. И не было. Просто моей женщине угрожала опасность.
Они замолчали и до самого Особого ехали молча. И только уже паркуясь, Баев вдруг обернулся и тепло посмотрел на Дашу:
– Слушай, а давай пошлём всё к чёрту? Питер, жандармов, империю? Давай махнём… на юг? К морю куда-нибудь? В Сочи? Где нас никто не знает. Я заявлю тебя, как жену. Может и правда: хрен с ним, с сыском? Ну или там… в Самару? У меня вроде там какой-то кусочек земли есть. Навоевались, хватит уже.
– Ты не сможешь без службы, Баев, – прошептала она, растеряно посмотрев на него.
– Была б собака, а служба найдётся, – рассмеялся тот.
Они вышли на ступеньки, и Даша обняла капитана, прижалась к его щеке щекой. Он стиснул тонкие плечи. Чмокнул в макушку.
– Ну что? Выйдешь за меня? И плевать, что нас не повенчают. Ну и хрен с ними.
– Уедем, – прошептала она. – Ты прав. Уедем в твой Саратов, и всё забудем. И будем жить, и…
– Трубецкая, Баев, отставить прохлаждаться!
Оба обернулись. К ним шёл Николаич. Лицо генерал-майора было серо, а глаза словно потухли, и нижние веки набрякли мешками.
– Николай Николаевич, – Лёша отпустил «невесту», козырнул командиру, – разрешите подать рапорт об увольнении?
Тот нахмурился. Пожевал губами.
– Вы, Трубецкая, тоже желаете увольняться?
– Мы…
– Баев, я сейчас Дарью Романовну спрашиваю.
Даша посмотрела на Лёшу, перевела взгляд на генерал-майора:
– Так точно, Ваше превосходительство.
– Тогда спрошу иначе: капитан Трубецкая, желаете уйти на покой или желаете продолжить служить Отечеству?
Даша вздрогнула, в её глазах плеснуло непонимание, а затем они расширились, губы чуть приоткрылись. Миг, второй… Девушка бросила отчаянный взгляд на Баева, а затем вытянулась, отдала честь и хрипло отчеканила:
– Желаю служить отечеству, господин генерал.
– Ну вот и молодцом, – добродушно усмехаясь губами, промолвил Катасонов, но глаза его оставались мёртвыми. – В кабинет.
Развернулся и пошёл обратно. Даша нерешительно оглянулась на Баева. В серых глазах сияло робкое счастье.
– Лёш…
– Давай, – подмигнул ей тот, – дуй в кабинет Николаича. Поздравлять буду потом.
– Ты не…
– ... обиделся? – он рассмеялся. – Капитан Трубецкая, арш- арш – служить Отечеству.
Даша почти бегом кинулась в стеклянные двери. Баев вытащил пачку сигарет и закурил. На щеках его заиграли желваки, а улыбка погасла.
***
Государь стиснул виски и раздражённо покосился на фонтан. Он уже жалел о своём эстетическом решении разместить в кабинете это шумящее недоразумение. На столе под его руками лежали три фотографии и довольно толстая стопка отчёта, вся испещрённая закладками, пометками и следами разноцветных текстовыделителей.
– Ну ладно, – проворчал обиженно, – ладно, Гал, я понимаю: Вержбицкая, мещанка. Ну и потом… полячка. Ляхам вечно неймётся. Паша твой ещё… Этих я бы, честно признаться, всех к стенке. Чего ещё ждать от монстрюков? Они же дикие совсем. Ну, ты понимаешь… Фигурально выражаясь, конечно. Звери и есть звери. Но Толстой? Этому-то чего в жизни не хватило? У него ж целый дворец был и…
Он снова угрюмо уставился на фотографии троих убитых.
– Обострённое чувство справедливости. Идеализм молодости, – пожал плечами Шаховской, сидящий напротив.
Сегодня князь облачился в чёрный парадный мундир, с аксельбантами, эполетами, серебряными пуговицам, который надевал крайне редко.
– Ну вот и шёл бы на фронт, раз романтик. Или этой самой Веронике баллады писал. Красивая ж девчонка была. Вот чего ему не хватало? Богатый, учился… Надо было сразу заподозрить, что что-то неладно, когда он вместо армии в жандармерию пошёл. Толсто́й и жандарм! Что Алексей Николаевич? Убит, небось, горем? Единственный сын! Ну да сам виноват: так воспитал.
– Боюсь, Изяслав, что не он.
– А кто? Похерить город и ради чего? А? Могли погибнуть миллионы людей! Столица была бы уничтожена…
Шаховской поставил пальцы домиком и ткнулся в них носом, бросил взгляд из пол-прикрытых век на горячащегося императора:
– Не это должно тебя беспокоить. И не английский след, который уже очевидно тянется из заговора, но что и когда обходилось без влияния старушки?
– Да и чёрт с ней, с Англией, – раздражённо отмахнулся царь. – Одной ногой в могиле, а всё туда же! Как будто не понимает: рухнет Россия, и трындец всему миру. И с идиотами молодыми тоже всё понятно: мозгов не отрастили, а в революцию уже попёрлись. Но Катасонов! Как он мог прохлопать? Как?! Он же ещё при моём батюшке служил! Он ведь уже лет двадцать, кажется, Особый отдел возглавляет. Особый! Элита жандармерии. Единственный на всю Россию. Кому верить?!