Чёрная речка

— Но самое ценное, — сердечно сказал Пушкин, — разумеется, не то, что мы сделали, а та среда, которая нас и теперь собирает. В первые годы мы собирались неохотно, ибо до смерти друг другу надоели, но после смерти сходились неукоснительно. Нет ничего лучше нашей среды. Россия не очень хорошо производит товары, но поистине не знает себе равных в производстве сред. Я вам спою, я тут сочинил.

Гитарой он владел неожиданно хорошо и пальцы имел по-прежнему ловкие, только ногти на левой пришлось обстричь, чтобы брать аккорды.

На пороге наших дней
Неизбежно мы встречаем,
Узнаем и обнимаем
Наших истинных друзей.
Здравствуй, время гордых планов,
Пылких клятв и долгих встреч!
Свято дружеское пламя,
Да не просто уберечь,
Да не просто уберечь.

— Не может быть, чтобы это ты написал, — заметил Пущин.

— Жанно, — сказал Пушкин, не обижаясь, что его прервали. — Я написал всё. Ломоносов всё изобрел, а я всё написал. Пей, и тогда поймешь.

— Это не так глупо, — заметил Илличевский.

— Покойный Николенька, — сказал Пушкин, — тоже весьма высоко оценивал мои умственные способности. Такой был дружелюбный, так набивался в друзья. А между тем сюда его не пускают. Выпьем за царя — это да, а в приличное общество…

— А в приличное общество — попошь, попошь, — при общем хохоте добавил Дельвиг.

Все бы жить, как в оны дни —
Все бы жить легко и смело,
Не высчитывать предела
Для бесстрашья и любви,
И, подобно лицеистам,
Собираться у огня
В октябре багрянолистном
Девятнадцатого дня,
Девятнадцатого дня.

— Ох, я, кажется, помню, как там дальше, — подхватил Кюхля. — Это же старая лицейская песня, несколько подновленная!

Но судьба свое возьмет,
По-ямщицки лихо свистнет,
Все по-своему расчислит —
Не узнаешь наперед.
Грянет бешеная вьюга,
Захохочет серый мрак.
И спасти захочешь друга,
Да не выдумаешь как,
Да не выдумаешь как.
На дорогах наших дней,
В перепутьях общежитий,
Ты наш друг, ты наш учитель
Славный пушкинский лицей.
Под твоей бессмертной сенью
Научиться бы вполне
Безоглядному веселью,
Бескорыстному доверью,
Вольнодумной глубине,
Вольнодумной глубине.

— Очень в твоем духе, — заметил Горчаков.

— Ну а как же, — засмеялся Пушкин сквозь слезы. — Как Ким я был, так Ким я и остался.

Они прибывали и прибывали — Маслов и Мясоедов, Стевен и Ломоносов, Комовский и Гревениц. Комовский объявлял вновь прибывших — он и в Лицее про всех объявлял, то есть стучал, и теперь с характерным постукиванием выкликал: Юдин, Костенский, Мартынов! Есаков, Данзас! Броглио, Ржевский, Тырков! Бакунин, Корнилов, Малиновский! Куда я всех дену, где рассажу? — думал Горчаков. Я-то опасался, что никто не придет, а оно вон как. Прочитав эти мысли, Дельвиг сказал: обителей много… Было чувство, что Дельвиг больше других знает о будущем устройстве, о том вообще, как тут все устроено, и даже сам отчасти это устраивает, и Горчаков хотел было обидеться, но Пущин хлопнул его по плечу: твоего совершенства и первенства никто под сомнение не ставит. Затеяли жженку. Пушкин с каждой минутой чувствовал большее и большее облегчение: боль сменялась чем-то иным, не столь тягостным и унизительным, скорее похожим на медленное нарастание того чувства, с которым погружаешься в глубины любимого существа. Это чувство грозило перейти во что-то окончательно прекрасное, но пока еще можно было его длить, наслаждаясь праздником. То есть понятно было, что и празднику скоро конец, но пока еще он мог оттягивать взрыв блаженства, с которым совершится окончательный переход.