— Что там опять? — спросила Нина. Она уже привыкла, что из Петербурга не исходит ничего хорошего.
— Они теперь реформисты, реформаторы, — сказал Грибоедов. — У них масштабный план реформ. Они хотят самоуправление, хотят земство. У них теперь Милютин. Ты его не знаешь, и слава богу. Они теперь решили, что время дворянства прошло, пора постепенно подпускать к управлению массу и, как им теперь кажется, умственный слой. При покойном императоре была отлаженная система, Россия была часть мирового процесса. Он был, конечно, насквозь фальшивый человек, ложь, тщеславие, — но по крайней мере следовал принципам и даже имел их. И все работало. Сказано ведь: если у тебя в России что-нибудь работает, то отойди и не мешай. Существовала прекрасная система, ковала всему миру гениев и сплавляла в Европу, завелась даже вольная русская пресса, только за границей… Нет, теперь они хотят растить таланты у себя и привлекать их к управлению. Хотят монархию — но чтобы выглядело как в Америке. Очень хорошо-с, пускай попробуют. Если им не нужна Чёрная речка, у них будет Красное море.
Нина знала у него этот желчный тон и знала, что надо дать ему выговориться. Они всё друг о друге понимали с первого взгляда, несмотря на пропасть в двадцать лет. У таких мужчин не бывает других спутниц, они всегда влюбляются в учениц или в дочь ближайшего друга. Такого человека должен был играть Тихонов. Так и ожидалось, что он сядет сейчас за рояль, но вместо вальса e-mall запоет «В этой роще березовой». Проживи он чуть дольше, непременно написал бы эти стихи.
— Что же теперь из всего этого будет? — спросила она, подначивая его высказаться, и подперла голову рукой, предвкушая наслаждение.
— Что будет? — переспросил он. — Я все тебе расскажу, что будет. Будут, как всегда, российские реформы, вследствие которых реформатору приходится отменять самого себя. Ему это не нравится, а кому такое по вкусу? Он сердится и вытаптывает даже то немногое приличное, что было при покойном императоре. Он видит, что происходит нагноение, как если бы топор вошел в дерево и дерево всеми своими волокнами его выталкивает. Надобно как-то унять начавшийся процесс, запугать всех насмерть, а реформатора уже считают добрым, уже распустились, уже воровство такое, какого никогда не бывало, потому что знали страх… Нет, я все расскажу им, что будет! Полезет изо всех щелей обнаглевшее студенчество, распространяя вокруг себя такой густой и кислый запах заматерелого табаку, что рядом стоять невозможно. Женские курсы, молодые ведьмы, бритые головы, очки, — он словно начисто забыл, как сам мучился без очков. Из него полез ретроград, но она любила, она обожала ретрограда! Это были древние корни, даже, пожалуй, шляхетские. — Пойдет, как это обычно бывает, лечение внутренних болезней внешними припарками. Потребуется война. На сей случай отлично срабатывает Польша, они затем только и держат Польшу, не отпуская, хотя, по совести, давно надо бы ампутировать эту гангрену; но нет, они будут всякий раз заново расчесывать эту гангрену и снова вешать, вешать, вешать! Чтобы только в России все заткнулись. Поляки всякий раз надеются и всякий раз попадаются. Затем, вероятно, им понадобится Кавказ или что-нибудь вроде, какие-нибудь братья славяне, которых надо выручать, любимые единоверцы где-нибудь под турецким игом… В России все сюжеты начинаются в салоне, а кончаются на каторге, иногда, как вариант, на войне, а иные локации не предусмотрены. И, разумеется, будет большая кровь. В ответ на террор отцов будет террор детей. Да в России очень легко предсказывать, знай экстраполируй. Мы всё это уже видели, — он повысил голос и перешел почти на визг. — Видели! Драма в том, ma chère, что русские свободолюбцы — тираны хуже русских автократов, потому что еще и дилетанты вдобавок. А ты думаешь, если бы Рылеев и все они победили, настал бы на земле мир и в человецех благоволение? Да они вешали бы втрое больше, чем Робеспьер рубил! Они придумали бы какую-нибудь русскую гильотину на основе виселицы, вся русская аристократия висела бы, а когда обнаглели бы и взбунтовались мужики — вешали бы мужиков, после чего Рылеева повесил бы Пестель! Нельзя, нельзя в этой системе допускать до свободы. Николай был прав, трижды прав, придумав в этой системе прекрасную лазейку для выхода гениев — ну и спасибо, и довольно, и ради бога ничего не предпринимайте!