Мы и малой доли не знаем тех случаев, когда женщинам приходилось притворяться мужчинами, и образ сильной женщины против слабого мужчины был любимой темой русской литературы наряду с противостоянием родины и истины или дуэли сверхчеловека с человеком лишним. Когда-нибудь узнаем тайну внезапной слабости многих мужчин, падавших в обморок при виде крысы или крови (чужой крови и чужой крысы, своих-то они видали предостаточно); для женщины, жаждавшей знаний, государственной карьеры или попросту курения табака, переодевание в мужской костюм и нарочитая грубость голоса были такой же нормой девятнадцатого столетия, как для мужчин двадцатого столетия переодевание в женское платье и характерное шевеление нижним бюстом. Как всякий straight, Пушкин недолюбливал сих последних, но испытывал любопытство и возбуждение относительно обратного случая. Женщина, переодетая в мужское, его пленяла, сочетая физиологическую притягательность с мужским умом и часто государственной хваткой. Екатерина была совсем не то, хотя, случалось, переодевалась в мужское, например когда вела гвардию душить мужа, но Екатерина была женщина, и притом толстая, и притом сильно зависевшая от мужского ума, а чаще мужской силы, орловской или потемкинской. Корсаков был иное. Его звали Таня, и это имя навсегда осталось для Пушкина спусковым крючком, звуком боевой трубы. Но странно, как долго он не догадывался! Корсаков не ходил со всеми в баню, это объяснялось хрупким сложением и тем, что у него от сильного жара делалось носовое кровотечение. Он вообще не любил физических упражнений, выездки, объяснял это болезненностью, однако фехтовал не хуже Пушкина — да что там! не хуже Броглио, ловкого и гибкого, как бродячий гимнаст. Грудь у него была плоская, в силу худобы долго не развивавшаяся, хотя соски крупные, темные, необыкновенно чувствительные. Рот его был свеж, язык быстр, и когда Пушкину случалось слышать похвалу его пиитическому языку, он подмигивал и говорил: что я, вот Корсаков… Как это вообще вышло? Он был племянник по матери того Резанова, который желал привести под руку российского императора Калифорнию и готов был под это дело жениться на дочери калифорнийского губернатора; любовь их сильно преувеличена. В последнем письме, писанном к брату покойной жены, Резанов прямо сознавался, что, кроме нее, никогда не любил никого, а дочь губернатора под характерным именем Концепция, сиречь умозрение, — «увлечение и жертва Отечеству». Но главное ведь легенда: ты меня на рассвете разбудишь и все вот это, и получилось, что Резановы все жертвы трагической любви, что им суждена вечная разлука с ее предметом. Как мы увидим из дальнейшего, это сбывалось не всегда. Надолго — да; но в конце концов все получалось как надо, хотя гладко не было никогда.
Татьяна была хорошенькая, да что — она была даже красивая, но всегда диковата, всегда бледна, пуглива, как серна — а кто не был бы пуглив, скрывая такую тайну? Но с детства она проявляла резановские черты, а именно государственное мышление; выдумщица она была необыкновенная, но не в дельвиговском мечтательном духе, а в плане романтического сюжетостроения, в духе Байрона, Стендаля, который тогда еще в составе наполеоновской армии стоял на Остоженке, в доме, известном впоследствии как родовое гнездо московского структурализма; справедливости ради, все свои сюжеты она сочинила в детстве, во время бессонных ночей и зимних мечтаний. Так, белокурой сестре своей она рассказывала бесконечную сагу о цыганке, вышедшей замуж за аристократа и так игравшей на гитаре во время собственной свадьбы, что всех зачаровал дух вольного табора. И сама Таня была смугла, как цыганка, хоть и молчалива, как Светлана; было в ней что-то дикое. Она кусалась. Потом, впрочем, забавно каялась. Ее обожало всякое зверье, отец ее, прапорщик в отставке, был страстный охотник, так вот его борзые и гончие лизали ей руки, и на лице ее, когда она с ними играла, появлялось умильное, почти материнское выражение, столь редкое вообще у этого бешеного, со странными фантазиями ребенка. То ей вдруг казалось, что она дочь не своих родителей, то ей хотелось уйти в монастырь, то бежать из монастыря со ссыльным поляком, непременно поляком, и чтобы он играл на рояле. Он, вероятно, таскал бы за собою рояль во всех их бесконечных скитаниях, прятал его в кустах. Сестре она призналась однажды, что никогда не смогла бы полюбить простого человека и что первым ее мужчиной непременно будет гений — меньше, чем на гения, она не согласна. Первым? — переспросила сестра. — То есть их будет более чем один? — Да, n+1, — сказала она с тайным вызовом. (Математика всегда была ее истинной страстью, и репетитор Кошанский навел семью на рискованную авантюру. Если не дать ей образования и не вывести на дорогу серьезной карьеры, вы ее погубите, предупредил он очень серьезно.) В одиннадцать лет она пережила нервную горячку, едва выжила, долго ходила с обритой головою, ничуть не горюя по роскошным кудрям; и мать сказала: что же, если выбирать между мертвой дочерью и дочерью в мужском обличье, пусть будет Лицей.