И он так заполнил ее в этом осеннем свете, ничуть не прощальном, напротив, приветственном. Солнце садилось и тоже как бы пожимало плечами и как бы говорило: ах, нет, надо будет написать на это стихи! Он подумал, что мог бы написать на эту музыку довольно точное сочинение, только подобрать бы по числу слогов: ну хорошо, иди сюда! Слышишь, говорю, сюда! Ну иди же, иди же, ну извини, ну так, ну вот. Он и потом, когда бывало особенно хорошо вместе, сочинял какие-то совершенно бессмысленные слова на музыку их движений; а движения у них были очень сложные, вовсе не ямб или хорей с их двухсложными туда-сюда. У них всегда были дополнительные вибрации, паузы, легкие касания и перемещения, замирания, поправки, как четырехстопный ямб в его исполнении, в котором всегда возникают спондеи, пиррихии, сильные и слабые доли, тончайшие и нежнейшие несовпадения метра и ритма. Глупые ебутся глупо, умные играют музыку, не зря музыку именно играют, в этом всегда есть момент игры, переодевания, в том числе переодевания мальчика в девочку, гения в соблазнителя, юноши в старика, девчонки в молодую мать — десяток масок может смениться за время одного соития. Но в тот октябрьский день, когда он и не начал еще писать элегию, она только сказала ему посредством аллегро, что она женщина и все у них будет; очень может быть, что она именно ему предназначена. Все может быть, может даже очень быть, очень может, очень может, вот просто так и может быть. Да! Да! Да-да-да-да-быть.
Теперь же он, с бьющимся сердцем и сухими глазами и с таким же пересохшим приоткрытым ртом, замедлял бег по коридору; в коридоре было темно, пять часов январского петербургского дня, хоть и ясного, но все равно очень короткого. Актовый зал весь сиял, а тут было сумрачно. Почему же он замедлял шаг? Он ее не видел, но знал. И она знала и поэтому пришла. Она отделилась от стены и подставила ему губы, и он, имея к тому времени весьма небольшой опыт поцелуев, сразу понял, что ему надо делать.
Надо заметить, что в его жизни поцелуи никогда большой роли не играли. Роль поцелуя, считал он, переоценена. В его лирике, не говоря об эпосе и балладе, выход на тему осуществлялся прямо, стремительно, без экспозиций. Поцелуи нужны тем, кто долго запрягает, а он вспыхивал, как порох, и ему, наоборот, казалось опасным перегореть. К тому же целоваться, то есть правильно прилаживать свои губы к чужим, умеют очень немногие; это как театр — бывает либо очень хорошо, либо очень плохо, и чаще плохо, посредственно, поэтому он театра не любил и писал для того театра, которого еще нет. Его пьесы в идеале надо играть в каждый вечер два раза — один так, другой противоположно; каждую фразу можно сказать двояко. Поэтому он любил балет, который почти невозможно испортить постановкой; танцевать вместо действия так же нелепо, как говорить стихами, подчинен танец такой же дисциплине и воле, воле в обоих значениях, и балет ему нравился, а водевили и тем более трагедии смешили. Вот и поцелуй был чаще всего смешон — слюнявостью, чмокающим звуком, укусом не вовремя, пыхтеньем, глупыми стонами, часто запахами, наконец; очень немногие делают это с единственно возможной естественностью. Они и теперь почти не стали целоваться, просто он прошептал ей в ухо:
— Я до сих пор не могу понять, как я раньше не видел.
— И все не видят, — прошептала она ему в ухо совершенно женским голосом, которого как же раньше он не слышал?! Или, как в лицейском похабном анекдоте, — из кустов доносился девичий визг, постепенно переходящий в женский?