— Этого никак нельзя, это им лучше сбежать немедленно, — твердо сказал Данзас. — Никаких дознаний, никаких донесений. Я поэтому к вам, а не по начальству.
Видимо, лицеисты рассматривали Чирикова как своего посланника или посредника в мире лицейского начальства, и это ему, пожалуй, льстило.
— Но тогда надо забрать ее домой как можно скорей. Положим, с лазаретом я договорюсь, но как сказать Егору Антонычу?
— Это мы найдем. Главное сейчас — снестись с ее семьей и объяснить, насколько серьезно дело. Я, кстати, на этот случай — если они там вознегодуют или захотят вытравить ребенка, — мог бы ее на первое время взять к своим, а потом, когда родит… тогда можно как бы поставить семью перед свершившимся фактом, — предложил Данзас, совершенно уверенный в благородстве и доброте отца.
— Ну нет. Этого мы брать на себя не можем. Или уж вы думаете, что ваша семья полюбит ее больше, чем собственная?
— У нее, сколько знаю, не очень ладно все обстояло в семье. Она вообще в семье всегда казалась чужой девочкой, и часто ей бывало не с кем поговорить, — Данзас уже зажегся собственным благородством и представлялся спасителем. — А уж потом, когда деваться будет некуда…
— Как раз тогда всего опаснее. Они могут отдать ребенка в чужую семью, а этого она точно не выдержит, — Чириков даже содрогнулся при этой мысли. — Нет, конечно, только оставить ее в семье, чтобы они привыкли, а потом уже… Но если мы действительно не хотим скандала и тем более не допустим, чтобы дошло до государя… Мне, вероятно, придется ехать к ним, отпрошусь здесь, решим… и тогда они заберут ее. Я поеду в понедельник, надо выдумать предлог для отлучки, но это, положим, я сочиню. А вы предупредите Пушкина — у него язык как помело, — чтобы он…
— Он серьезно ко всему относится, — сказал Данзас уверенно. — Даже и повзрослел… хотя, казалось бы, куда уж.
5
И все получилось так, как рассчитал Чириков — с тою только разницей, что семья не увидела в этом позора, а напротив, скорее обрадовалась. До них, вероятно, не сразу дошло. Пока ясно было только, что любимая дочь возвращается из долгой отлучки, и отец всегда говорил, что ну его к черту, это образование, семья важней. У Пушкина и так называемого Корсакова, чье исчезновение еще предстояло объяснить другим ссылками на слабое здоровье, была последняя ночь. Оба чувствовали, что она не последняя, но запастись памятью следует надолго, и потому они почти не говорили.
— Мне никто не будет нужен, — повторяла она.
— Я больше всего беспокоюсь, как ты будешь с ним, — Пушкин отчего-то был уверен, что будет сын. — Я не представляю, как воспитывать вообще. Меня вот не воспитывали. Нельзя, нельзя ни в чем ограничивать. Не знаю, как ты будешь справляться, только об одном прошу тебя: не отдавай его никуда учиться, будь с ним. Семья первое дело. Если бы мы жили в семьях, ничего бы не было, спокойно поженились бы.
— Мы бы не увиделись, — поправила она.
— Да кой черт, все равно нашлись бы. Не отдавай. Я потом найду способ, сбегу как-нибудь, будем путешествовать вместе. Да, и постарайся, чтобы не писал стихов. Я не то чтобы ревную, но два поэта в семье много.
— Умоляю тебя, пиши мне. И присылай все, что напишешь.
— Я напишу драму, — сказал Пушкин важно. — Драму о переодетой девочке, она жаждала знаний, получила образование, сделалась папессой, а потом забеременела. Это будет про нас.
— Если бы я могла опять одеться мальчиком и остаться с тобой! — прошептала она, и Пушкин даже в этот момент подумал, что надо эту реплику запомнить для пьесы. В нем сидел проклятый механизм, заставлявший все запоминать и пускать в дело; это было вроде музыкальной машины, где на диск нанесены колышки, об эти колышки зацепляются колокольчики и издают мелодию. Мелодия всегда была ужасна, невыносимо тосклива. Пушкину хотелось плакать, но плакать было стыдно. Ему было невыносимо жаль свою единственную женщину, он знал, что никого никогда не полюбит с такой силой, и вообще нет ничего, кроме любви двух умных подростков: все остальное близко не подходит к таким высотам. Каков же будет их ребенок?
Ребенок благополучно родился в Италии, где Корсаков жил у родительской родни под именем русской княжны Фарятьевой, и роды были даже не особенно мучительны. Пушкин был немедленно извещен и с тех пор отмечал 29 января как второй день рождения — или, точней, день своего второго рождения. Он не раз старался угадать эту дату, но, как и всегда, получил небесную подсказку.