— Вот так они и поговорили, — закончил Николай, вставая и прохаживаясь по любимому бильярдному залу любимого Александровского дворца. Он с удовольствием разминал длинные ноги и мельком не мог не залюбоваться своим отражением в любимом венецианском зеркале мастера Молинери. Все тут было любимое. Уж если ты родился государем, надо хоть чем-то компенсировать неудобства профессии, невзгоды климата, например окружать себя хорошенькими женщинами и любимыми вещами. — На другой день Куницыну прислали орден Святого Владимира, дабы все знали, что этот человек наделен особенными полномочиями, а не просто так преподает право. С тех пор Россия представляет собою практически идеальный питомник гениев, с умеренными ограничениями, конечно, и посильной изоляцией. Я думаю, не следует оставлять одаренного ребенка в семье. Не нужно отпускать его на каникулы. Нужно позволять родителям навещать его, чтобы он порадовался, когда приезжают, и поплакал, когда уезжают. Нужно монашество в скромных дозах, чтобы не происходило слишком частой психологической разрядки и возникало должное напряжение. Нужны физические упражнения и комфорт без роскоши. Нужно, чтобы воспитанник всегда ощущал себя в суровой, но любящей руке. Вы это тоже можете записать, — повторил он со значением, заметив, что де Кюстин смотрит ему в рот с немым обожанием, совершенно забыв о главной миссии.
Николай понял, что вопросов сегодня больше не будет. Это было обычное, увы, следствие царской откровенности: осознав себя допущенным и в каком-то смысле равным, — хорошо, хотя бы сопоставимым, — всякий впадал в состояние рабское. Еще холоп мог обрадоваться и, так сказать, духовно расправиться; но аристократ или жрец прекрасного растекался совершенной лужей. Хорошо, что Куницын не так говорил с братцем. Николаю самому придется задать себе все вопросы, и нет уверенности, что Кюстин правильно запомнит.
— Вы спросите, конечно, — сказал Николай небрежно, рассматривая свои ногти и понимая, что эти ногти француз запомнит, а стало быть, и слова сохранятся в уме. — Вы, конечно, спросите: отчего же не сделать государственное устройство таким, чтобы гений мог развернуться, так сказать, pleinement, как называл это Панглос? Почему бы в самом деле — это я действительно заинтересован знать, — почему не обставить жизнь в России такими условиями, чтобы она стремительно двигалась к прогрессу? Почему ей не встать на тот путь, по которому так усердно движется Европа или тоже интересная страна — Североамериканские штаты? Это можно, очень можно было бы сделать. Но, primo, тогда откуда возьмутся гении? У вас они исправно плодились, пока не расшатали страну до полного ничтожества, последний был Бонапарт, спасибо, надорвались. Secundo: дана большая, холодная, с трудным земледелием страна. Народ таков, что распускать его никак невозможно — тут же разбой или всеобщая тупая, безумная лень. Россия тоже умеет удивлять, плюнешь — и попадешь в парадокс: свобода нужна гениям, а остальные, чуть ее получат, первым делом гениев передушат. Ну сами посудите, это как родительский дом: стоит ребенка в нем задержать — и это еще хуже, чем запоздалые роды. Любовь становится тесна, забота обременительна, да и родителям надо пожить, не вечно же им хлопотать над выводком! В идеале ребенка надо воспитывать среди сверстников, не отравляя опекой. Истинная заслуга отечества — вовремя отпустить сына. И если вообразить, что данный сын отечества создаст среди соседей достойную славу родине, чего еще требовать от него?
Кюстин оживился. Николай нарочно заострял мысль, чтобы нельзя было не ответить.
— Но, ваше величество, — сказал он осторожно, — вы говорите, что гений толкнет Россию на путь прогресса. Как же можно избежать этого пути? Хотите ли вы лишить Россию всех благ современного передвижения, современного обмена мыслями? Хотите ли вы замедлить ее исторический путь?
— Нет, нет! — воскликнул Николай. — Как вы могли подумать!
Кюстин с облегчением улыбнулся.
— Не замедлить, нет! Мы хотим, чтобы исторического пути вообще не было! Какая разница, двигаться к смерти пешком или мчаться на паровой машине? Нам совершенно не нужен прогресс с его неуклонным развратом и порчей нравов. Напротив, Россия лучше всего чувствует себя, когда тормозит. Если бы меня спросили, какой эпитафии я себе желаю, я не нашел бы лучше таких, например, слов: «Николай поставил себе задачей ничего не переменять, не вводить ничего нового в основаниях, а только поддерживать существующий порядок, восполнять пробелы, чинить обнаружившиеся ветхости с помощью практического законодательства и все это делать без всякого участия общества, даже с подавлением общественной самостоятельности, одними правительственными средствами».