- Хаэ-эй! – крикнули снизу. – Что ви-идно?
Внизу – от туманного Леса на Левом Берегу и до белой стены обрыва на Правом – разливались серые воды. Они поблескивали на солнце, как рыбья чешуя, и белые гребни поднимались над валами. На стремнине темнели очертания двух островов – огромная Струйна ощетинилась каменными башнями, а к югу от неё валун, притащенный Рекой издалека, едва выступал из воды, молчаливый и загадочный. Кесса прищурилась, выглядывая плоты куванцев, речных кочевников – они часто останавливались у гранитной глыбы, там было их «гнездо» - «Куванский Причал» - но сейчас ни один куванец не рискнул бы выйти на воду. В блистающих серебром волнах проносились мимо скал вырванные с корнем кусты, огромные коряги, тростниковые «брёвна» в полсотни шагов длиной, с оглушительным треском налетали друг на друга и раскалывались. Мелкое крошево колыхалось на мелководье – там, где летом будет расти трава. Вокруг причала Фирлисов почти сомкнулись волны, лишь часть коряги виднелась из воды, и на ней сгрудились рыбаки. От причала к узенькой сухой кромке были переброшены мостики, и белые валы захлёстывали их, но те, кто пришёл на причал, ничего не замечали.
На стремнине, перелетая через брёвна и обвивая их длинными хвостами, играли Речные Драконы, и рыба, словно спасаясь от них, жалась к прибрежным тростникам. Она была голодна – так голодна, что на упавшую в воду крошку распахивался десяток пастей. Те, кто рыбачил на причале, едва успевали снимать добычу с крючков. Те, кому не хватило места, бродили у кромки воды с острогами, поплавки чьих-то сетей желтели на воде у затопленных тростников. Чайки, забыв о гнездовьях, роем вились над берегом, и кошки, недобро сверкая глазами, следили за ними из сухих пещер. Дымчато-серый кот, преодолев страх перед бурной рекой, перебрался по мосткам на причал и вытащил из корзины небольшую щуку. Воровато оглянувшись на рыбаков, он в два прыжка перелетел на сухой берег и выпустил добычу из пасти на пороге пещеры. Стая кошек устремилась к ней. Кесса рассмеялась и едва не захлебнулась холодным ветром.
Она повернулась лицом к востоку. В зарослях Высокой Травы, пусть они и поредели за зиму, могла бы спрятаться целая армия, их стебли вырастали на многие десятки локтей в высоту, а высохшие листья сгодились бы на одеяла. Лес мёртвой травы тянулся до горизонта вдоль всего Правого Берега, и куда бы Кесса ни взглянула, она видела только Высокую Траву – и ни клочка снега. Не было ещё и зелени – земля промокла и размякла, но не прогрелась, и Сима Нелфи бродила внизу, не опасаясь, что стремительно растущие побеги проткнут её насквозь.
- Хаэ-эй! – крикнула Кесса и начала слезать, но остановилась, держась за веточку, и приподнялась над ней. В трёх сотнях шагов на восток что-то копошилось в земле, и она быстро поднималась рыхлым горбом. Сухие стебли, захрустев, накренились. В разрытой земле блеснули изогнутые когти, потом показалась чёрная мохнатая морда, тревожно втягивающая воздух. Огромный – едва ли не больше Кессы – крот выбирался из затопленной норы. Кесса, громко свистнув, спрыгнула с ветки вниз и едва не располосовала бок о шипы Кенрилла. Ещё два прыжка – и она была на земле.
- Крот! – она махнула рукой на восток. Сима охнула и заторопилась к обрыву, волоча за собой небольшой мёртвый стебель с длинными листьями.
- Конен обрадуется, - хмыкнула она, спускаясь вниз по тропе. Кесса ненадолго задержалась, прислушиваясь к шуму в травяной чаще, но свист ветра и шелест сухих стеблей заглушал все звуки.
- Снега нет нигде, - сказала Кесса на середине спуска и пощупала сухой лист, прихваченный Симой. – А трава ещё сырая.
- Да, рубить рано, - кивнула та. – Пусть просохнет.
…Вода больше не прибывала – Река замерла в трёх шагах от самой нижней из пещер Фейра. Причал Фирлисов превратился в остров посреди бурлящего потока, вороха поломанных ветвей и тростниковых стеблей громоздились под обрывом и застревали в кустах, мостки, ведущие к причалу, убирали на ночь, но их сносило чуть ли не каждый день, - Река бушевала. В небе метались обрывки туч, но солнце они уже не в силах были закрыть, и Кесса, выходя из пещеры, щурилась на свет и вдыхала запах нагретой земли. Весь Фейр был усыпан рыбьей чешуёй и костями – остатками кошачьих трапез, тем, что не доклевали чайки. Разделанная рыба висела над каждым очагом, в каждой продуваемой кладовке, превратившейся в коптильню, и даже там, куда выходил дым из кузницы Скенесов – и, разумеется, внутри самой кузницы. Нуук сломал острогу и вздыхал о потерянном наконечнике. Жители перебирали рыбьи кости – что-то годилось на иглы, что-то – на бусы. Хельг Айвин собрал три десятка зубцов для будущего гребня и припрятал их до зимы – сейчас времени на тонкую работу не было. Коты, объевшиеся до неподвижности, лежали на уступах и тропах, но каждую проносимую мимо них рыбину всё равно провожали жадным взглядом. Чайки, потеряв страх, таскали недоеденное прямо из-под носа у кошек, стаями кружили над рыболовами, и Ота, чистя рыбу и бросая им потроха, смотрела на них мечтательно. Нет, её не тянуло в небо или в воду – птицы нравились ей только запечёнными в углях…