– Вашмилость, – сказал он голосом, в котором звучало чистое восхищение, – неужели вы демон, дьявольская суккуба, посланная искушать праведных рыцарей?
– Я дьяволица, – рассмеялась панна Гинтовт. – Однако боюсь, что вам не суждено отведать моих прелестей. Единственная любовница, пан Бялоскурский, которая вас ждёт, худа и костлява. Но зато ловко машет косой. Любите ли вы таких?
– Складный из вашмилости гайдучок, тьфу, что я говорю, челядничек из лучшей хоругви! Не думаете ли вы сделать небольшой крюк? Я был бы очень рад приветствовать вас в моей роте.
Она взглянула на Бялоскурского из-под прищуренных век и взвесила в руке окровавленную саблю.
– Дедушка говаривал, что коли конь – то турок, коли мужик – то мазурек, коли шапка – то магерка, а коли сабля – то венгерка, – сказала она, вытирая баторовку о полу жупана младшего Рытаровского. – Так что, ваша милость, не отклоняйтесь от темы, а читайте молитвы, ибо Перемышль уже близко.
– А как ваше имя, панна?
– Для вас пусть я буду Евфросиньей.
– Красивое имя.
– Слишком красивое для тебя, пан Бялоскурский.
– Итак, панна Евфросинья, три тысячи.
– Что такое?
– Три тысячи червонцев за то, чтобы отпустить меня живым. Оплата наличными. Это больше, чем даёт за мою голову староста Красицкий.
– О нет, пан Бялоскурский, – прошептала Евфросинья. – Это мало, слишком мало.
– Четыре?
– У нас, пан Бялоскурский, есть неоплаченные счёты. О чём вы, кажется, запамятовали?
– Что такое? О чём вы говорите, панна?
– Вы ещё вспомните меня, пан Бялоскурский. У нас есть время. А теперь сидите и молчите!
Ондрашкевич, для которого панская ссора в корчме не была чем-то необычным, метнулся в кладовку, чтобы собрать паутину, а затем предпринял обычные в таких забавах меры. Бялоскурский увидел через открытое окно, что к корчме уже направлялся еврей-цирюльник с большой сумкой, слуги начали выносить побитых Рытаровских, а также графа и слугу, а служанки притащили вёдра с водой и принялись тереть доски тряпками, чтобы смыть кровь. В комнате запахло мыльной водой и щёлоком. Панна Гинтовт толкнула подкованным сапогом Колтуна, который нагнулся, чтобы подобрать кошельки Рытаровских.
– Эй, холоп! – сказала она. – Вы, похоже, забылись! Не годится грабить такое добро. Строго наказал бы вас за это дедушка. Седлай коней!
Колтун покивал головой, а затем побежал в конюшню. В обычных обстоятельствах он не был бы так проворен, особенно учитывая, что он, как и Бялоскурский, был весьма удивлён поистине дьявольским превращением Януша Гинтовта в Евфросинью. Однако, когда он вспомнил, как ловко девушка расправилась с Рытаровскими, он согнулся в поклоне и поспешил в конюшню.
– Дедушка говаривал, что кому в дорогу, тому пора, – Евфросинья приблизилась к Бялоскурскому. – А что ваше время, пан Бялоскурский, приближается, это верно. Уже там палач вас ждёт, да и горожане рады бы новое зрелище увидеть.
Разбойник сочно сплюнул. Но это, в сущности, было единственное, что он ещё мог сделать. Он всё ещё видел перед глазами расправу с Рытаровскими и на самом деле не мог поверить, что эта маленькая шляхтянка так быстро справилась с четырьмя рослыми сорвиголовами. Поистине намечалась интересная забава.
7. Яцек из Яцеков
Янко-музыкант влетел в корчму Янкеля, споткнулся о порог, чуть не ударился головой о стойку, затем схватился за край массивной доски и выпалил прямо в лицо Янкелю:
– Пан Дыдыньский приехал!
Еврей в очередной раз проклял тот момент, когда Бялоскурский переступил порог его корчмы. Он проклинал его регулярно с тех пор, как весть о поимке в Лютовисках одного из самых печально известных смутьянов Саноцкой земли разлетелась по всем окрестным деревням и усадьбам. С утра его корчма переживала настоящую осаду. Если бы к нему заглянули крестьяне, жаждущие послушать россказни Янко-музыканта, который надувался от важности и хвастался, будто это именно он в одиночку поймал опасного разбойника, еврей потирал бы руки от радости, предвкушая богатую выручку. Увы, в корчму вваливались лишь бездельники с большой дороги, прознавшие о награде, назначенной за Бялоскурского старостой Ежи Красицким, и рассчитывавшие отбить негодяя, чтобы самим доставить его в Красичин или Перемышль. Каждый из них покрикивал на бедного еврея, бряцал сабелькой, а когда Янкель уклонялся от ответов, на него сыпались брань и угрозы, его таскали за пейсы и бороду, грозили побоями, проливали вино, не платили за напитки, опрокидывали столы и лавки. Знай Янкель, какой оборот примет дело, он никогда бы не придумал план поимки Бялоскурского и не поделился бы им с Колтуном. А так у него теперь была одна лишь суматоха. И почти никакого гешефта!