На бледном рассвете, ещё затемно, в корчму ворвались братья Рытаровские со своим компаньоном Роникером, выдающим себя за самозваного графа из Рониславиц, что якобы лежат где-то между Пёсьими Кишками и Бердичевом. Прижав к стенке еврея и Янко, они помчались сломя голову в Чарну, хотя Янкель ловко солгал, будто Бялоскурского похитили неизвестные шляхтичи и увезли прямиком в Балигруд. После Рытаровских нагрянул старый казак Дытько с тремя сыновьями – все мошенники и негодяи, промышлявшие наймом к шляхте для налётов и экзекуций. Во время их визита еврей лишился зуба и половины бороды, а Янко обзавёлся подбитым глазом и надорванными ушами. Затем заскочил с коротким, но отнюдь не дружеским визитом пан Полицкий со своими людьми. Позже явились какие-то оборванцы, величавшие себя товарищами из хоругви кварцяного войска старосты Яна Потоцкого, хотя в глазах Янкеля они не тянули даже на обозных слуг. Однако жест и фантазию имели совсем как гусары – потребовали лучшей еды и напитков, палили из единственного бандолета, чуть не спалили корчму и, разумеется, не заплатили за пиршество. Потом, после полудня, прикатил грузный шляхтич с одним глазом и деревянной ногой; к счастью, он не буянил и никуда не рвался, но пил крепко вместе с компаньонами, горланил, задирал крестьян и девок, а от песен, выкрикиваемых пьяными, охрипшими голосами его людей, у Янкеля распухли уши.
Неудивительно поэтому, что когда Янко-музыкант выкрикнул новость о прибытии очередного гостя, Янкель почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Еврей схватился за бороду и пейсы и застыл воплощением нищеты и отчаяния, пока дверь в гостевую комнату не распахнулась настежь и в ней не появился тот, о ком возвестил музыкант.
Яцек Дыдыньский на вид не выглядел грозно. Он был среднего роста, смуглый, худощавый, гибкий как кот. По высоким, жёстким красным голенищам сафьяновых сапог было видно, что он богатый пан. Дыдыньский был одет в зеленоватый, расшитый жупан из отменного адамашка, застёгнутый на сверкающие пуговицы с петлицами. Поверх жупана он накинул ферезию, подбитую леопардовым мехом, с широким воротником, спускавшимся до середины плеч. На высоко выбритую голову он надвинул рысью шапку, украшенную цаплиным пером и трясенем. На правом предплечье красовался блестящий наруч, покрытый чёрной эмалью, украшенный листьями и звёздочками. Шляхтич был опоясан широким, тяжёлым кольчужным поясом, на котором висели пистолет, пороховница и сабля. Это была не обычная, тяжёлая баторовка или зигмунтовка с коротким, прямым эфесом, а чёрная гусарская сабля, только входившая в моду и поступавшая на вооружение. Её эфес изгибался на одном из концов в дужку, защищавшую тыльную сторону руки и доходившую почти до навершия, а изящные усы опускались на изогнутый клинок. Оправленная в чёрную кожу и серебро сабля имела ещё палюх – небольшую дужку у эфеса для большого пальца. Благодаря этому в руках опытного фехтовальщика она ходила как молния: когда пан Дыдыньский хотел подбрить противника, она наносила сильнейший удар, а если он выбивал саблю из рук гайдука или слуги, то благодаря палюху мгновенно переходил от защиты к ударам от локтя и запястья.
Яцека Дыдыньского, сына стольника саноцкого, называли в Саноцкой земле Яцеком из Яцеков, ибо не знали лучшего мастера сабли, чем он. Дыдыньский занимался ремеслом столь же почтенным, сколь и полезным. Он был заездником, и эта профессия обеспечивала ему уважение во всём уезде.
Яцек из Яцеков был мастером в организации «заездов». Если кто-то из шляхтичей намеревался силой исполнить судебный приговор, защититься от нападения соседа или захватить чужие владения, достаточно было дать знать Дыдыньскому, и пан Яцек быстро являлся по вызову с вооружённой свитой. Дыдыньский был человеком чести и никогда не нарушал данного слова, никогда не предавал работодателя. «Полагайся на Дыдыньского, как на Завишу», – говорили в корчмах Санока. «Дыдыньского на вас надо!» – кричал в гневе сутяга, разрывая в клочья судебную повестку, которую только что прислал ему родственник или сосед-помеха. «Ещё вас Дыдыньский научит!» – предупреждал мелкопоместный шляхтич, выселяемый из имения могущественным магнатом.
Неудивительно, что Янкель задрожал при виде столь знаменитой персоны. Тем временем Яцек из Яцеков подошёл к стойке и пристально посмотрел на еврея зеленоватыми глазами. Еврей мигом наполнил лучший кубок билгорайским пивом. Дыдыньский взял его, отпил немного, а затем отставил.