– Никита! Грицько, Матиас! – скомандовал Кулас. – Поблагодарите пана Бялоскурского за визит.
Вызванные гайдуки без лишних слов бросились к шляхтичу. Если они думали, что зарубят его в два счёта, то сильно ошибались. Изгнанник метнулся к ним, как рысь, избежал первого удара движением настолько быстрым, что могло показаться, будто в одно мгновение дьявол скрыл его от их взоров шапкой-невидимкой. Одним ударом с локтя пан Мацей раскроил череп первому, отбил удар второго, отскочил и, рубанув с полуоборота, рассёк ему шею. Последний из врагов приготовился к защите, но было уже поздно! Бялоскурский прыгнул на него, сбил саблю в сторону одним мощным ударом, а вторым успокоил навечно.
– Милостивые господа! – взревел Кулас, видя, что число его слуг значительно поредело. – Кончайте его! Немедленно!
Бялоскурский не стал ждать. Сам бросился прямо на вооружённых людей, ворвался между холопами и наймитами пана Хулевича. Бил как молния, уклонялся от ударов, отбивал атаки и всё время оставался в движении. Враги напирали на него со всех сторон, ударяли справа, слева, снизу, крестом и в кисть, но он искал взглядом только Куласа.
Поднялся крик и вопли, когда сабля пана Хулевича взлетела вверх, просвистела и блеснула на солнце. А потом вооружённые гайдуки, челядь и благородные господа замерли. Кулас стоял, отклонившись назад, тяжело дыша. За его спиной притаился Бялоскурский, а остриё кинжала касалось обнажённой шеи пана Хулевича.
– Всем бросить оружие и убираться в лес! – рявкнул изгнанник. – Считаю до трёх, а потом ваш господин захлебнётся собственной кровью.
Слуги замерли. Кулас с трудом кивнул головой.
– Слу...шайте его, – прохрипел он. – От...ступайте!
Гайдуки и слуги бросили сабли и пистолеты. А потом начали беспорядочно отходить.
– Быстрее! – Бялоскурский прижал кинжал к жирной шее пана Хулевича. – Шевелитесь, сукины дети!
Вооружённая челядь разбежалась, как стайка вспугнутых куропаток. Бялоскурский выждал ещё мгновение, а затем отвёл кинжал от шеи противника, толкнул его и пнул изо всех сил в зад. Кулас влетел в крапиву, как ядро, выпущенное из аркебузы, прокатился по камням, вскочил, уставившись злыми глазами на шляхтича.
– Мы ещё встретимся, ваша милость! – крикнул он. – Ещё сведём счёты!
– На твоём месте, пан-брат, – Бялоскурский отступил к дубу, к которому была привязана панна Гинтовт, – я бы скорее думал о том, насколько ты доверяешь своим ногам. И сумеешь ли удирать, как заяц или татарский басурман с добычей. Одно точно – тебе придётся превзойти и того, и другого, если не хочешь петь в хоре его преосвященства епископа перемышльского.
– Что такое?!
– Через мгновение я освобожу панну от пут, – мрачно сказал Бялоскурский. – И голову даю, что я, умирающий чахоточник, не смогу удержать её от погони за тобой. Убегай же, добрый совет даю!
Кулас вскрикнул в ужасе. А потом, подобрав полы жупана, пустился бегом через кусты и папоротники. Он ковылял изо всех сил, продирался сквозь заросли и ветви, споткнулся о валун и покатился вниз. Поднялся окровавленный, бежал, хромал изо всех сил, лишь бы оказаться подальше от панны Ефросиньи.
Бялоскурский подождал, пока его фигура не исчезнет в лесу, а затем перерезал путы панны Гинтовт. Полуобнажённая девушка вскочила, готовая бежать, как лань. Без слов схватила саблю и бросилась вдогонку за Куласом.
Бялоскурский присел на брошенное седло. Захрипел и сплюнул кровью. А потом, когда далеко в лесу раздался ужасающий, животный вой, сделал глоток горилки из брошенного бурдюка.
16. В ад
– Зачем ты это сделал?
– Тогда, в Хочеве, – прохрипел он, – ты встала на мою защиту и спасла мне жизнь. А я не люблю быть в долгу.
– И ты, наверное, думаешь, что я тебя прощу?!
– Я ничего не думаю.
– И правильно, пан Бялоскурский, потому что я не Богородица, и не в моей власти даровать тебе прощение.
– Я вовсе об этом не прошу.
– Раз ты вернулся, пора завершить наше путешествие. А ты ведь знаешь, куда я хочу тебя отвезти...
– Тогда в путь, милостивая панна!
– Не боишься?
– Я уже дважды сбегал из Перемышля. А из Красичина, от старосты, меня однажды выкрал пан Дыдыньский. За деньги.
– Откуда ты знаешь, пан Бялоскурский, что мы поедем в Перемышль?
Шляхтич холодно улыбнулся.
– Я, милостивая панна, сжёг за собой все мосты. Пан Дыдыньский выхлопотал для меня охранную грамоту... Грамоту в монастырь в Щижице... Но я не гожусь в монахи. Поедем уж лучше в ад, потому что я предпочитаю котлы чёрта монашеской келье и бормотанию молитв.