Однако в этот вечер Дыдыньскому было не до охоты.
Каштелянка...
Заняв указанное лесничим место за купой пожелтевших кустов, изготовив оружие и притаившись, он вдруг услышал за спиной перестук копыт. Обернувшись, увидел молодую панну на белом иноходце. Одета она была по-мужски — в жупанчик, делию и колпак, из-под которого выбивались смоляные пряди. Подъехав ближе, она взглянула Дыдыньскому прямо в глаза, а после легко соскочила наземь. Поправила перевязь на плече. За это время пан Яцек успел разглядеть её прелестные серые очи, небольшие, но пухлые губы, тонкие брови и точёные ноздри, что трепетали, словно у породистой кобылицы.
— Рада приветствовать вас, пан Яцек.
— Ваша милость, — Дыдыньский отвесил поклон, сняв шапку, — вы, верно, Ева Лигензянка, дочь его милости пана каштеляна галицкого, моего благодетеля, о чьей красоте и светлом разуме я столько наслышан?
— Сдаётся мне, вы, сударь, столь же искусны в словесных турнирах, как и в сабельных. Неужто и девичьи сердца покоряете так же ловко, как добываете охотничьи трофеи?
— На дам у меня два способа, — отвечал Дыдыньский с улыбкой, — сабля да стихи. Стихами покоряю сердце, а саблей гоняю воздыхателей, что в рифмах искуснее меня, да вот клинком владеют похуже. Что же привело вашу милость ко мне?
— Любопытство взяло: неужто столь прославленный охотник уже добыл волка, а может, и медведя?
— Я нынче охочусь на зверя покрупнее, милостивая панна каштелянка.
Ева лукаво улыбнулась. Обошла вокруг могучего древесного ствола, едва касаясь его тонкими пальцами.
— Знаю я, пан Яцек, на кого вы охотитесь. Скачет он на вороном коне, и всякий раз, как объявится, чья-нибудь голова с плеч летит.
— И глупо поступает. Будь я тем всадником, не на мужчин бы охотился.
— А на кого же?
— На... ланей.
Она тихо рассмеялась.
— А не из тех ли этот всадник, кому батюшка в моей руке отказал? Когда б кто из них набрался духу, я б не противилась похищению... Отец прочит меня за магнатского сынка. Для таких слишком тяжелы рейтарские доспехи да палаш. Не ведаете вы, пан Яцек, как постыла жизнь в дворцовых палатах. Вы, сударь Дыдыньский, что душе угодно, то и творите: вздумается — живёте, вздумается — помираете! А я всё гляжу на елейные улыбки холёных панов да тоскую по вольной жизни. Такой, какую вы ведёте...
— Такая жизнь недолгая выходит. В драке, в корчме, на большой дороге, под конскими копытами. От татарской стрелы. Али на басурманских галерах. Али под топором палача...
— А ведомо ль вам, пан Яцек, отчего я сюда пришла? Хотела давнее знакомство возобновить. Всё вспоминаю, как прежде вы к батюшке наезжали, в замок в Подгайцах.
— Не помню.
— Ты тогда и взглядом меня не удостоил... А коли начистоту, пан Яцек, — она прильнула щекой к его плечу, да так, что шляхтича дрожь пробрала до самых костей, — пришла я к тебе, ибо ведаю, что ОН вновь явится. За душой моей придёт.
— За тобой? С чего бы?
— Я в роду последняя осталась. Защити меня, пан Яцек... От него спаси. Батюшка мой не вечен. А после понадобится мне подле себя кто-то сильный. Такой как ты...
— А как же Заклика?
— Всего лишь беглый преступник. Заклика? Да кто он таков?
— Враг мой. Я изрубил его на поединке.
— Но то не Дыдыньский. Не ты...
Вдали загудели охотничьи рога. Тотчас за спинами Дыдыньского и Лигензянки затрещали ветви и кусты. Приближался каштелян, а с ним Нетыкса, Заклика и челядь. Лигенза держал наготове ружьё. Заклика выхватил бандолет, зыркнул недобро на Дыдыньского с каштелянкой.
— Облава началась! — возгласил каштелян. — Медведь в чаще перед нами. По коням садитесь живее, не то как в ярость впадёт — не успеете ноги унести!
Дыдыньский подсадил Еву в седло, после чего вскочил сам, изготовил пистоль, взвёл курок. Издалека сквозь пущу долетали звуки рогов, стук колотушек да зычные крики загонщиков.
— К нам выйдет! — выдохнул Нетыкса. — Эх, будь я помоложе, потешился бы с косолапым на рогатине.