Они сошлись вновь, теперь уже в затяжной схватке. Призрак рубанул влево, в последний момент отвёл клинок над защитой Дыдыньского и сделал ложный выпад для укола.
— Не вышло! — выкрикнул Яцек.
Он отбил клинок, отбросил в сторону, сам рубанул от локтя — сабля заскрежетала, соскальзывая по забралу шлема. Кони отпрянули друг от друга, всадники вновь направили их навстречу. Рыцарь ударил первым, Дыдыньский принял удар на защиту — чуть отвёл саблю, а затем провёл быстрый и короткий ответ. Призрак замахнулся, ударил справа, и тогда Яцек рубанул слева, метя в кисть. Уже во время движения он перехватил саблю обеими руками и со свистом нанёс сокрушительный удар прямо по клинку противника!
Палаш, выбитый из чёрной перчатки, прочертил дугу в воздухе и вонзился в ствол дуба.
Чёрный рыцарь пришпорил коня. Дыдыньский подскочил к лежащей каштелянке, развернул коня и замер, не спуская глаз с противника, готовый защищать её до последней капли крови. Долго они мерили друг друга взглядами.
Вдалеке разнёсся собачий лай.
Призрак медленно склонил голову. Объехав Дыдыньского широкой дугой, он помчался прочь, на скаку выдернув вонзившийся в дуб палаш. Осадив скакуна на задние ноги, он бросил последний взгляд на Дыдыньского, отсалютовал затянутой в перчатку рукой по-рейтарски и растворился меж деревьев в сгущающемся вечернем тумане.
Дыдыньский спрыгнул с коня и метнулся к каштелянке. Её чёрные волосы рассыпались по ковру из золотых листьев, а разорванный кафтанчик обнажил белую грудь с розовым соском. Шляхтич бережно поднял девушку на руки.
— Живи! — вырвалось у него шёпотом. — Живи, милостивая панна...
Слабый стон сорвался с её губ. Яцек, чувствуя исходящее от неё тепло, приник к её устам, целуя жадно, отчаянно, словно стараясь передать ей частицу своей жизни.
— Ваша милость! Эй, ваша милость!
Он нехотя оторвался от девушки, осторожно опустив её на траву. На бледном лице Лигензянки проступил едва заметный румянец — жизнь возвращалась к ней.
Дыдыньский вскочил на ноги и встретился взглядом с перепуганным Ясеком, державшим поводья коня.
— Пресвятая Дева! — вскричал слуга. — Живы?! А панна как? Очнётся ли?
В этот миг лесную тишину разорвал грохот копыт. Из сумрака вынырнули взмыленные кони, залаяли псы. Нетыкса, Заклика и несколько панов-братьев спешились, и в воздухе заплясали отблески факелов на обнажённых саблях и пистолетах.
— Боже правый! Пан Дыдыньский! — воскликнул Нетыкса. — Вы целы? А где всадник? Где панна?!
— Жива она! — выдохнул Дыдыньский.
Удивительно, но слуги не выказали ни тени радости. Один лишь Заклика бросился к каштелянке — столь стремительно, что это не укрылось от внимания Дыдыньского. Шляхтич преклонил колени подле лежащей, коснулся её щеки и приник ухом к груди.
— Дышит! — возвестил он. — Благодарение Господу!
Тут взгляд его упал на разорванную одежду. Дыдыньский почувствовал на себе испепеляющий взор Заклики.
— Весьма вольно вы обошлись с панной, вашмость! — процедил тот сквозь зубы, выхватывая саблю и надвигаясь на Дыдыньского. — На дочь самого каштеляна руку поднял?!
Дыдыньский, всё ещё под впечатлением от недавнего мастерства противника, даже не потянулся к сабле. Заклика определённо не зря провёл время после их последней стычки. Пожалуй, даже слишком не зря. Но затевать поединок в такой час было бы чистым безумием.
— Не желаете ли прежде узнать, вашмость, что сталось с таинственным всадником?
— Довольно, господа! — Нетыкса решительно встал между ними. — Поднимайте панну! — приказал он слугам.
Заклика скинул делию. Вместе со слугами каштеляна они бережно уложили на неё Еву и подняли с земли. Заклика с нежностью коснулся её щеки.
— Живи, соколица моя, молю тебя, живи, — прошептал он чуть слышно.
— А я всё видел! — выпалил Ясек, отвешивая низкий поклон Дыдыньскому. — Ваша милость бились с самим нечистым! Выбили клинок из его лап и все кости ему переломали!
— Неужто правда?! — ахнул Нетыкса. — Пан Яцек? Вы и впрямь схватились с призраком?
Дыдыньский положил руку ему на плечо.
— Что там с каштеляном?
— Конь его изрядно помял. Но выкарабкается.
— Тогда поспешим!