— Извольте получить. — Дыдыньский протянул ему баторовку. — Перстень, стало быть, тоже ваш?
— Истинно так.
Дыдыньский поглядел на перстень, после на Веруша.
— Как же так выходит? Ясек — холоп, сам сказывал, — а родитель его перстнем печатается?
— Отняли у меня шляхетство.
— Отняли? Разбойники? Подстерегли да хвать! — отобрали?
— Не разбойники. Один разбойник, самый лютый во всём повете. Пан каштелян из Сидорова. Пан Лигенза. Так ему по нраву пришёлся наш хутор, что оспорил наше шляхетство и обратил в холопов. Ясек тогда махоньким был. Прежде величался я Верушовским герба Лещиц. Ныне — просто Веруш.
— Не ведал я того, — пробормотал Дыдыньский. — Но всё едино благодарствую за помощь да спасение жизни, пан-брат.
— Тогда и ты мне услужи.
— Чем же?
— Брось гоняться за чёрным всадником.
— Что?! Отчего же?
— Всадник волю Божью вершит. По справедливости карает грешников. Неправедно властвовал пан Лигенза, попирал слово и клятвы, грабил соседей, брал, что душе угодно — чужих жён, девок и дочерей, сёла, замки да местечки. А ныне всадник отнял то, что Лигенза пуще всего любил. Его сыновей. И дочь заберёт.
— Оттого так молвишь, что ненавидишь Лигензу. Сколько безвинных душ загубил всадник? Скольких порешил?
— А тебя-то разве порешил?!
Дыдыньский потупил взор. Пощупал бок... Эта рана никак не могла быть смертельной.
— Он губил людей пана каштеляна. Его холопов, его гайдуков, его прихлебателей, — продолжал Веруш.
— Чем же провинился арендатор, коего он первым разрубил?
— Пан Любич был байстрюком каштеляна. Лютым псом над нами. Это он поставил батюшку моего Себастьяна на четыре ночи к позорному столбу, покуда старик Богу душу не отдал...
— Всадник — человек аль упырь?
Миколай кивнул Ясеку. Парень вышел в соседнюю горницу. Приволок тяжеленный холщовый мешок. Кряхтя, вздёрнул его на стол. Верёвка распустилась. Зазвенело злато, на стол посыпались свёртки червонцев, дукатов, серебряных грошей, прусских талеров, флоринов, квартников да медных шелягов...
Дыдыньский онемел. Опёрся о стол и с недоверием уставился на груду золота.
— Всяк ведает, что ты саблю за деньги в наём сдаёшь. Каштелян сулил тебе десять тысяч червонных. Так вот здесь двенадцать. Бери да езжай, куда душа пожелает.
Дыдыньский покачал головой.
— Не бойся, это не золото Верушовских. Не ТОЛЬКО Верушовских. Но мы тоже внесли свою лепту.
— Дело не в золоте! Я дал шляхетское слово. Verbum nobile debet esse stabile!
— Всё мало тебе?
— Не о деньгах речь.
Верушовский отстегнул от пояса тощий кошель и бросил на стол.
— Бери, бери всё.
— Не деньги держат меня здесь, — медленно произнёс Дыдыньский. — Я поклялся одолеть всадника, и честь свою блюду. Хочу увидеть, чьё лицо скрывается под забралом его шлема.
— А откуда знаешь, не своё ли лицо там увидишь?
Дыдыньский упёр руки в бока. Грозно посмотрел на Верушовского.
— Говори, что знаешь о всаднике.
— Ничего не скажу.
— Я мог бы отвести тебя к каштеляну. Под пытками ты бы и в распятии Спасителя нашего признался.
— Не сделаешь этого. Ты — Дыдыньский, не Лигенза.
— Спасибо тебе за заботу, пан Веруш. Если одолею всадника, уговорю каштеляна вернуть тебе шляхетство.
— Не уговоришь.
— Почему?
— Потому что погибнешь. Всадник тебя убьёт.
— А почему не сделал этого до сих пор?
— Ты выбил у него саблю, но дал уехать. А он человек чести, как и ты. И как ты, дал слово, что утащит каштелянку в преисподнюю. Чьё слово крепче, твоё или его? Не жди пощады во второй раз.
Наступила тишина. Дыдыньский прислушался к потрескиванию дров в очаге.
— Ясек, принеси жупан и делию!
— Пан Дыдыньский, — тихо сказал Верушовский, — всё было не так, как рассказывал Нетыкса. Христиана фон Турна не убили крестьяне, озлобленные грабежами. Он попал в западню, устроенную людьми каштеляна Лигензы. Его заманили в одно место и убили.
— Кто заманил его в западню?
Веруш молчал. Дыдыньский долго смотрел на него. А потом вышел из избы в тёмную ночь.
9. Exitus
Лигенза умирал. Тени свечей у ложа каштеляна отбрасывали золотистый свет на его лицо. Проступали чёрные круги под глазами, выпирали скулы. Это было лицо мертвеца. Привезённый из Львова художник уже закончил надгробный портрет на оловянной пластине, а на башнях Сидоровского замка развевались чёрные знамёна.
— Да, это правда, — прохрипел каштелян. — Жил когда-то Христиан фон Турн, которого я велел приютить при дворе, а он полюбил мою дочь. А теперь вернулся чёрным всадником. Не знаю, тот ли это байстрюк, или кто-то, кто под него рядится. Шесть лет назад я велел его убить, заманил в ловушку, но он восстал из могилы.