Они переглянулись.
— Как кто? Панна-каштелянка. Ей приказывать, нам исполнять.
— Насыплем тебе курган повыше. Камнями завалим.
— Чтоб не встал из могилы, как тот чёрный всадник.
Старший рывком вздёрнул Дыдыньского. Остальные вскинули ружья.
Глухо грянули выстрелы. Один из холопов рухнул замертво. Второй упал навзничь, забился в судорогах.
Две тени выпрыгнули из-за кустов. Старый гайдук схватился за пистолет, но не успел прицелиться — Дыдыньский, хоть и связанный, подсёк ему ноги. Пуля просвистела мимо Яцека, выбив щепу из дерева. В тот же миг чекан Ясека раскроил череп холопу. Последний из врагов выхватил саблю, сцепился с Верушем, а после рухнул пронзённый, издал последний стон и затих.
— Едва поспели! Ей Богу, едва! — выдохнул Ясек.
Веруш с сыном подняли Дыдыньского. Разрезали путы. Старик торопливо влил в рот шляхтича глоток горилки.
— Век вам благодарен, пан Верушовский, — прошептал Дыдыньский. — Отпустило.
Долго сидели они, глядя на убитых, на кровь и брошенные аркебузы. Наконец Яцек нарушил молчание:
— Я убил его.
— Знаю. Недолго ему оставалось. Тогда, шесть лет назад, жизнь его кончилась. Приехал он к часовне со своими людьми. А там уже ждали люди Лигензы. В западню заманила его каштелянка... Панна Ева. Велела изуродовать. Потому и прятал лицо.
— Ты помогал ему?
— А почему нет? Но не убивал.
— Откуда он взялся?
— Полгода назад объявился. Сказал, что смерть лучше такой жизни.
— Мести искал?
— Ничего иного у него не осталось. Что теперь, пан Дыдыньский? В леса подадимся?
— Нет. — Яцек криво усмехнулся. — Я ещё не свёл счёты. Едем.
— Куда же?
Дыдыньский промолчал.
12. Замок скорби
Пламя взревело, пожирая крышу костёла. Пахнуло жаром, ужасом, затрещали рушащиеся балки. Огромное зарево затопило весь город.
Чёрный рыцарь и всадник на белом коне застыли среди дыма и огня. Кони храпели, обезумев от близости пламени, рвались прочь.
— Куда, чёрный дьявол! — крикнул Заклика, едва удерживая вставшего на дыбы коня. — Отпусти панну! Оставь её! Я не Дыдыньский... Он был глупцом!
— Пан Заклика, я люблю вас! — вскричала каштелянка. — Убейте его! Убейте, умоляю! — зарыдала она. — Я не...
Всадник ударил её латной перчаткой в висок. Голова Евы безжизненно откинулась.
Заклика с яростным рёвом вонзил шпоры в бока коня. Он мчался прямо на чёрного всадника. Как вихрь налетел на рейтара. Его сабля рассекла воздух, нанося смертельный удар.
Сталь лязгнула о сталь... Клинок отскочил от клинка.
Свист сабли.
Кони шарахнулись в стороны. Заклика вскрикнул — сабля чёрного всадника полоснула его по руке. Схватился за предплечье, пальцы нащупали кровь.
— Прочь с дороги, — прозвучал ледяной голос, — и останешься жив.
— Тогда отпусти её! Отпусти мою ненаглядную!
— Нет, пан Заклика. Она принадлежит мне!
Шляхтич пустил коня во весь опор. Копыта загрохотали по камням. Всадник вонзил шпоры в бока скакуна. Кони разминулись на волосок. Сабля Заклики разошлась с вражеским клинком...
Гусарская сталь рассекла кольчугу словно паутину, с хрустом вошла в кости.
Заклика осадил коня, в изумлении глянул на хлещущую из бока кровь, выронил саблю и сполз по конскому крупу наземь. Конь взбрыкнул, сбросил седока и унёсся к воротам.
Заклика упёрся ладонями в землю. Попытался подняться, но тщетно.
— Смерть моя! — выкрикнул он.
Повернулся к всаднику.
— Всё равно умираю, — простонал. — Так покажи лицо своё. Хочу знать, кто ты.
Всадник помедлил. А потом рывком поднял забрало. Зарево пожара озарило молодое, смуглое, иссечённое шрамами лицо. Лицо Яцека Дыдыньского.
Заклика застонал.
— Вы дали слово, — прохрипел он. — Поклялись Лигензе убить всадника.
— Я сдержал клятву. А сверх ЕГО смерти ничего не обещал...
— За что... Я люблю Еву... Никто...
— Спи, — прошептал Дыдыньский. — Спи, пан Заклика. И не думай о ней более.
Заклика рухнул навзничь, раскинув руки, и так застыл — бездыханный, в луже крови, подле боковой калитки пылающего костёла.
Чёрный всадник тронулся с места. Далеко в ночи разносился зловещий грохот копыт и жуткий храп вороного. Он мчался прямиком в преисподнюю, чтобы вернуть дьяволу то, что давно ему принадлежало.
13. Ex oriente lux
Они сидели на ковре в горнице турецкого купца Селамета Улана в Каменце. Багровые отсветы пламени метались по стенам и бревенчатому потолку, выхватывая из мрака два лица — мрачное Дыдыньского и хитрое обличье Селамета, украшенное жидкой длинной бородкой.