– Уходим! – прошептал он. – Ивашко! – простонал и вытолкнул крестьянина с поляны. – К коням. Уходим!
Они бросились в сторону лагеря. У них было ощущение, что вот-вот что-то вынырнет из тумана и прыгнет им на спину... Ветви хлестали их по лицам, они спотыкались о корни и камни. Задыхаясь, они выскочили из леса, добежали до костра. Гинтовт с облегчением вздохнул, увидев бледного как стена Колтуна и распростёртого на земле Бялоскурского, который, казалось, вовсе не переживал по поводу всего этого.
– Седлать коней! – простонал он. – Быстрее.
Крестьяне бросились к лошадям. Гинтовт вытер пот со лба. А Бялоскурский? Бялоскурский разразился долгим кашлем, сплюнул кровью и злобно усмехнулся.
– Ой-ой-ой, – сказал он. – Кажется, уменьшилась наша компания. Пан Горилка exitus. Какая потеря! А кто же будет следующим?
6. Господа Рытаровские
Уже рассвело, когда они добрались до Чарной, расположенной на пересечении дорог из Хочева и Перемышля. Село, основанное сто лет назад на магдебургском праве, кипело жизнью. Вдоль тракта, куда ни глянь, тянулись большие крестьянские избы из тесаных бревен, скрепленных на углах в ласточкин хвост. Это были просторные и ухоженные дома под высокими желтыми соломенными крышами, побеленные или разрисованные коричнево-белыми или черно-белыми полосами. Дворы были обнесены заборами с подсолнухами, некоторые дома щеголяли навесами и даже крылечками, напоминая шляхетские усадьбы. Тут и там возвышались длинные шесты с колесами на верхушках – аистиными гнездами. Четыре деревянные ветряные мельницы и одна голландская, дающая муку белую как снег, мололи зерно на лугу перед селом. В двух кузницах ковали сталь и железо, в сукновальне чесали шерсть, а в корчмах с утра лилось пиво и мед. В селе также было полно еврейских лавок. Над соломенными крышами возвышались башни и колокольни двух церквей, костела и синагоги с затейливой крышей. Церковь Святого Димитрия была обычной, деревянной, с простой двускатной крышей – почти как три сарая, составленных вместе. А вот от церкви Святого Кирилла глаз было не оторвать. Круглая и пузатая, с тремя колокольнями под гонтом и золотыми маковками, с уютными навесами, крыльцом и оградкой, с крошечными окошками, в которых сверкали витражи.
По другую сторону села темнела замшелая крыша костела, а дальше виднелась еврейская святыня. В Чарной все было устроено по божьему промыслу. Крестьяне собирались на рынке, шляхта – в корчме, а евреи – на крыльце синагоги.
В селе царило оживление. Крестьяне ехали на рынок, вели крупных, жирных коров с всклокоченной бурой шерстью. Торговцы раскладывали товар. Гинтовту и спутникам приходилось проталкиваться сквозь галдящую толпу, ругаться, отпихивать мужиков и батраков.
Остановились они на рынке, в армянской корчме Ондрашкевича. Оставив лошадей во дворе, уселись в алькове. Гинтовт тут же велел подать крепкого венгерского, а для начала – водки. Это подняло настроение мужикам из Лютовиск. Колтун перестал трястись, Ивашко повеселел; только Бялоскурский по-прежнему холодно улыбался.
– Кто же это... натворил? – выдавил наконец Колтун.
– Нечистая сила, – буркнул Ивашко.
– Скорее какой-нибудь зверь, – проворчал Гинтовт. – Хорошо хоть не люди Бялоскурского. Те бы сразу своего пана освободили.
– Что же нам теперь делать?
Гинтовт промолчал. Сидел, обхватив голову руками, уставившись в стену.
Он словно оглох и ослеп. Даже не шелохнулся, когда во дворе загремели копыта, раздался грозный окрик, а потом дверь с грохотом распахнулась.
Крестьяне вздрогнули, увидев вошедших. Ивашко, приглядевшись к незваным гостям, тут же пожалел, что так легкомысленно согласился ехать с паном Гинтовтом в Перемышль. Колтун и вовсе оцепенел. Только прикинул, далеко ли до ближайшего окна. Но окно оказалось узким, а рама – забитой гвоздями. Чтоб не вышибали во время очередной пьяной драки. Тогда Колтун глянул под стол – прикидывая, не спрятаться ли там. И лишь Бялоскурский не растерялся – толкнул локтем Гинтовта и кивнул на вошедших.
Они сразу бросались в глаза. Впереди шагал высокий, тощий мужик в кафтане, с крахмальным воротником под горло и в шотландском берете. Кафтан когда-то был роскошным, богато расшитым серебром. Видно было, что хозяин его не одну корчму обошёл, а главное – не из одного притона вылетел в канаву. Одежду «украшали» бурые пятна то ли от вина, то ли от крови, уродливые потёки воска, разводы от грязи, воды и бог знает чего ещё. Некогда белоснежный воротник, туго стянутый на шее, обтрепался и посерел от грязи. Не лучше выглядела и физиономия. Когда-то, верно, надменная и породистая, теперь она заметно поистрепалась. Длинный горбатый нос, слезящиеся глазки, жидкие усишки уныло обвисли над губами, за которыми не хватало нескольких зубов.