— Нет. Увидел, что ты идёшь с берега сюда и вот… жду, — соврал он.
— Да ладно? — впервые улыбнулась она, — и зачем ты сюда пришёл тогда?
— Позвать на ужин, — слегка покраснев, пояснил Лотис.
— Ладно, пошли.
Пока они шли, Девушка решила вывести парня на чистую воду, поэтому прямо спросила…
— Скажи, ты ведь соврал про Люмеля? — она глянула в его золотые глаза и удивилась этому цвету.
— Не соврал, — ответил он, глянув в её зелёные глаза.
— Врёшь… — выдала она, отвернувшись.
— С чего ты решила, что я вру?
— Я с самого детства чую враньё. Ты сорвал, что не подглядывал за мной, соврал, что знал моего брата...
— Я соврал про него, потому что понимал, что людям плохо, ибо не знают о судьбе своего сына и лишь гадают, как жестоко и где он умер, — пояснил парень.
— И как же он умер? Скажи мне, Лотис.
— Жестоко, — признался он, — фермеров и бедняков поставили в авангард, а как ты знаешь, Авангард – это перед армии, представляющий из себя первых, кто познает боль и смерть. Думаю, ты уже осознаёшь ту роль, которую играл твой брат. Он не был воином, да и не стал бы им. Как бы жестоко это не звучало, но его смерть уже была предрешена.
Она оперлась об ствол дерева и отвернулась от Лотиса.
— Как можно быть столь жестоким и ставить жизнь обычных людей в ничто? Он умер против своей воли, так ещё и так жестокj, бессмысленно… — едва сдерживая слёзы, промолвила она, — ради того, чтобы жалкий и наглый Лорд прожил каких-то два дня и тоже умер.
— Просто ты забываешь о людях, о том, что они тоже живые, тоже думаю и тоже понимают. Ты думаешь лишь о том, как бы защитить честь клана и сам клан, как не прервать династию и не дать войскам пройти дальше, в глубь империи, — тихо промолвил он, осознавая то, что натворил, — Соблазнённый властью один раз, будет помолвлен с ней до гроба. Просто смирись, ведь слёзы не вернут его, а лишь потянут тебя на дно.
— Хорошо, — сказала Лейти, вытерев слёзы, — пошли, пока ужин не остыл, да батюшка не разгневался.
Лотису было очень приятно сидеть за столом, что накрыт весьма вкусной едой. На этот раз матушка семейства подала заморский “Куриный суп” – так его назвала матушка. Помимо супа на столе была банка яблочного компота, да тарелка с кусками ветчины и хлеба. Достаточно богатый стол, что совсем не свойственно столь отдалённому люду.
Впервые Лотис заметил меч, прикреплённый к стене на над печкой. Это был короткий меч, совсем не похожий на Катану. Он больше был похож на кинжал, чей клинок куда длиннее…
— Что это за оружие такое? — спросил парень, метнув взглядом на меч.
— Это палаш – прославленный заморский меч, который присутствует у каждого, уважающего себя, горожанина, — с гордой манерой рассказал Марконтиэль.
— К слову, откуда вы, из какой страны?
— Ой, Лотис. Наша страна была одной из самых могущественных на материке! Наши технологии быль столь продвинутыми, что мы с лёгкостью смогли бы завоевать весь мир, — всё с той же гордой манерой говорил старик, — но продвигаясь в военном деле, мы не заметили, как сами гниём изнутри. Явилось казнокрадство, а затем вспыхнула чума, что спровоцировала народные волнения. Эти три фактора погрузили страну в хаос и поэтому мы уплыли сюда. И должен признать, я крайне разочарован этой страной…
— Почему же?
— Ну… она отстаёт в развитии на несколько веков, а ещё в ней испокон веков царит хаос – у Кланов слишком много свободы, а Сёгунат и вовсе не властен над ними. Властен лишь Император, который займёт место через пять лет и то, если его ещё не убили.
— Должен признать, вы разбираетесь в политике, Марко, — заметил Лотис. — но Политика – дело гнилое, способное утемнить контраст меж людьми.
— Удивлён тому, что ваш словарный запас куда обширнее, чем у других. Удивлён я и тому, что в вашем язык ничуть не отстаёт от развития материковых языков.
— Светская беседа кровавого убийцы и занудного фермера – вот, чего я ещё не видела в жизни, — усмехнулась Лейти.
Ужин прошёл в очень тёплой обстановке – не устану этого упоминать. Лотис помог Марте убрать со стола и даже вымыл посуду в бочке, стоящей на улице и, покормив гнедого жеребца, отправился обратно в дом. Идя вдоль стены, он вглядывался в черноту леса и замер, завидев старуху. Бледную, сморщенную, горбатую старуху без лица. Несомненно, его пробрало до костей. Дрожь была столь сильна, что он едва ли держался на ногах и, опираясь об стены, всё-таки зашёл в дом.