— Разве я могу? Ворошить болезненное прошлое…
— Моё прошлое меня не задевает, — категорично говорит он. — Спрашивай всё, что хочешь услышать.
— Вы сами говорили, что мне не позволено соваться не в своё дело. Предаёте свои же слова?
— Моя личная жизнь по случайности разделилась с тобой. Тебе нужно знать суть действий Алисии.
— Зейн. Почему он такой ужасный?.. И как он может…
— Его девушка погибла, — со вздохом вклинивается Коши. — Сара. Её принесли в тренировочный зал. Ты её видела.
Я ненароком вспоминаю мертвенную красоту покровительницы.
— Отношения у них были ядовитые. Зейн всегда был дьяволом, но после того, как Сара ушла, всё кардинально изменилось: стало не над кем измываться. Таких, как она, выносящих его безумство, не нашлось.
— Он сказал, что вы лучшие друзья.
— Ранее он помогал мне, пока не предал.
— Если он изменник, как вы уговорили его на благой поступок?
— Я назначил ему жестокое наказание. Он испугался, когда узнал его детальное содержание, спас собственную шкуру и бросил друга детства — Алисию.
— Я не буду с ним вежливой. Он заслуживает зверств.
— Разумеется. Ты получишь его, когда придёт час.
— Грэм, думаете, я стану покровителем? — невзначай задаю вопрос, мучающий меня каждую секунду в сутках.
Он переводит глаза с огненного неба на меня, несколько секунд их не отрывает, а затем кивает.
— Я буду стараться, — громко возглашаю я.
— Через пару дней начнём тренировку. А пока изучай историю.
— Читать легче, чем видеть кровь, убийство. Я прочувствовала каждое событие, поставила себя на место Касьяна и Алойза.
— И в чьей шкуре лучше?
— В шкуре убийцы, а не сумасшедшего предателя. Но, по крайней мере, этот преступник позднее совершил поступки во благо, а Алойза интересовали слава и деньги.
— Алойз и Касьян отражают нынешнее общество. Те, кто делает дела во благо, способен на подобный ужас. И лишь бы «во благо». Убить душегуба, вора, насильника, живодёра…
— Мир никогда не поменяется. Люди ни за что не предадут своих тараканов, — я хмыкаю.
— Поэтому мы никого не жалеем. Милдред, когда мы сокрушаем фаугов, позволяем природным явлениям произойти. Умирает невинный народ, младенцы, великие умы с грандиозными идеями, и нам ежедневно приходится допускать такой исход.
— Как я могу так поступать?
Моё сердце сжимается до атомов, когда я представляю горюющие по своим родным и детям семьи. Они лишаются всего, если утрачивают родственников. Кому как ни мне знать разрывающее на куски душу чувство.
— Привыкнешь. Судьбой предначертано — они должны погибнуть, а мы не вмешиваемся в людское.
— Но их же можно спасти, если не убивать фаугов!
— Если не убивать фаугов, нарушится равновесие, планета начнёт медленно разрушаться и приблизится к концу. Это будет иметь страдальческие последствия и для человечества. Ты невнимательно читала историю?
— Откуда вам знать, что это правда?!
— Один раз я намеренно пропустил фаугов, чтобы они поглотили цунами. Люди выжили. Но потом их настигла агония в виде туберкулёза. Они умирают в муках, а могли быстро и безболезненно уйти.
— Почему Алисия так ненавидит меня? — Я оставляю разговор о человечестве, не желая выслушивать безжалостные суждения.
Грэм молчит и тихо погружается в раздумья, рассматривая дымчатый туман в конце тропинки, уходящей от ротонды.
— Она раздражена. Ты — со мной, она — одна.
— Я попрошу поделиться о том, что между вами произошло — вы мне расскажете?
— Ничего необычного, — отмахивается покровитель. — Обыкновенная склока.
— Ну конечно.
— Эта история закрыта, — говорит учитель.
— Как пожелаете. Я отправлюсь в свою комнату.
Коши кивает в знак одобрения. Я следую в темницу. Планировка замков сферы Голубой Бирюзы и Чёрного Оникса немногим отличаются, поэтому моя догадка полностью подтверждается. Я спускаюсь по винтовой лестнице-башне, двадцать пять градусов тепла сменяются пятнадцатью… десятью. Нужно было позволить Найджелу запереть меня в клетке: восхитительная прохлада прибавляет сил.
Мрак окутывает весь коридор, сплошь усеянный металлическими дверями. Ноздри обжигает запах ржавого металла, на удивление — приятный.
— Подскажете, в какой камере Алисия Бодо? — спрашиваю я у сторожа.
— В конечной по коридору, — неохотно бормочет он, чавкая овсяным печеньем.
Идти приходится долго. Здесь, должно быть, много заключённых, но я не слышу ни одного крика, даже вздоха или шуршания. Значит ли это, что предполагаемые мною пытки сокрыты звуконепроницаемыми стенами?
Наконец я нахожу нужную камеру, роскошную по сравнению с остальными. Маленькое окошко, как глоток воздуха, открывает вид на кровать с белой постелью, рядом, на тумбе покоится стакан воды. На подушке сидит Алисия, погружённая в свои мысли, её взгляд сосредоточен на стакане, спина прямая, хотя колени её поджаты и она окольцовывает их руками.
— Как самочувствие? — деланно спрашиваю я. Она даже бровью не водит.
— Пришла потешаться?
— Надо же! Тебя поместили в шикарные апартаменты.
— Этого стоило ожидать. Я дочь влиятельных покровителей.
— Без сил и великой власти я одержала верх над «дочерью влиятельных покровителей».
— Это ненадолго, — смеётся Бодо и, наконец, смотрит на меня. — Почувствовала всемогущество? Для такой нищенки достаточно счастья. Я выйду отсюда и отомщу тебе: ни одно насекомое об этом не узнает. Грэм тоже.
— Разве? С твоим контролем над бешенством мне в это с трудом верится.
— Ты представить не можешь, насколько я злопамятна, — она подходит к двери с зарешёченным окном, которое запросто могла бы снести единым ударом кулака. Видимо, здесь что-то нечисто. — Я буду смаковать тебя, растягивать удовольствие, попивая коктейль из твоих органов.
— Спасибо за такую честь. Отправишь мне потом рецепт?
Девушка разъярённо хлопает по решётке, а затем обвивает ладонями толстые прутья.
— Смотри, не подавись, если кусочек моего сердца попадёт не в то горло, — предупреждаю я и ухожу, зажигая позади себя мосты.
— Я четвертую тебя, слышишь? Ты даже умолить о пощаде не успеешь. Ты поплатишься за свой поступок. Напрашиваешься, мерзостная голоштанка, — кричит Алисия, избивая металл. Громыхание вынуждает сторожа подорваться со стула и поплестись в конец коридора.
Побеждают люди, пропитанные гневом, но умеющие сдерживать его.
***
Моя рука зажила, как и все раны и царапины на теле. За одну неделю я покалечилась больше, чем за всю жизнь, а такие оплеухи судьбы я отхватывала частенько. Я не особо жаловала дружбу с соседскими детьми, с одноклассниками беседовала поверхностно, зато была неудержимой, если кто-то бросал хоть одно оскорбительное слово в мою сторону, — вот тогда я получала ободранные локти, синий фонарь под глазом, вырванную белую прядь. И тогда мне с бабушкой приходилось общаться с их родителями, выуживающими из меня извинения. Я, непосредственно, либо упрямо молчала, либо сбегала к Айку. Вечером любимая бабуля ожидала меня после тяжкой работы, с приготовленными вкусностями на кухне.
— Извини, — промолвила я.
— Говорить нужно было перед несчастной девочкой.
— Она обзывала меня беспомощной сироткой!
Бабушка пождала губы и поплелась наверх в собственную спальню.
— Что за гены, — неустанно шептала она, поглядывая на меня за чашкой чая: каждый день — каждое утро в процессе сборов в школу, каждый вечер перед сном, когда я не могла улечься в кровать, перелазила через окно и лежала на крыше, выглядывая обещанный новостями метеорный поток. Всегда.
Она терпела всякую мою выходку, неизвестным способом заглаживая вину перед семьями, жутко обозлившимся на беловолосую дьяволицу. Такой меня сотворили Джюель Бертран и Уильям Хейз, навечно покоящиеся в жёлтой рамке на моём письменном столе: они бросили меня.
— Я упражнялась по ночам, — признаюсь Грэму. Очередной раз я засматриваюсь на рукоять его меча, инкрустированного глянцевым ониксом. Самый крупный камушек располагается посередине и имеет параллельные светлые полоски.