- Люция, а ты ничего не хочешь?
- Нет.
- Ты даже не посмотрела! – обиделась булочница.
Проклятое воспитание и правила, вбитые на подкорку! Я послушно обернулась, окинула взглядом подносы со свежей выпечкой.
- Всё очень аппетитно! Может быть, в другой раз!
- Булочки только из печи, - экономка подошла ко мне. - Ты же любишь, чтобы свежие, ещё тёпленькие!
- Нет, спасибо.
Обратно шли молча. Пенка о чём-то размышляла, судя по сведённым бровям. А я смотрела себе под ноги, чтобы не споткнуться и не зацепиться.
Что же так далеко? Зачем только пошла? Сидела бы себе тихонько дома.
Ноги стали словно ватные. Голова закружилась.
- Люция? – взволнованно окликнула экономка, когда меня повело в сторону.
Я посмотрела на женщину и виновато улыбнулась:
- Далековато… Что-то я подустала… Сейчас отдышусь и пойдём… Извини…
Оборотница медленно кивнула:
- Да я не тороплюсь.
.
После обеда сидела в своей комнате и рисовала те самые руны с колокольчика. Что-то в них было!
- Люция, - Пенка поставила на стол поднос с ужином, - это тебе. Здесь запеченные овощи, куриные отбивные... Как ты любишь.
Я растерянно посмотрела на волчицу и неуверенно улыбнулась. Как-то отвыкла от заботы и внимания за это время.
- Что здесь происходит?
А вот и он!
Улыбка сползла с моих губ. Карнеро посмотрел на поднос, потом на меня и, наконец, на побледневшую экономку.
- Пошла вон!
Женщина, несмотря на свои немаленькие размеры, ужом проскользнула мимо альфы и бегом припустила к лестнице. Волк подошёл к столу, брезгливо поковырялся в моей тарелке.
- Ого! С чего это Пенка тебе выготавливает?!.. Ладно, ешь, потом отработаешь.
Мразь! Аппетит, только что появившийся, пропал.
Карнеро вернулся через полчаса.
- Почему ты не ела?
- Не хочу! – я замерла в дверях в ванную.
Оборотень скрипнул зубами и зло ухмыльнулся:
- Гордячка, да? Люблю гордячек… Они так быстро про гордость свою забывают.
Я попятилась, сообразив, как именно он хочет избавить меня от гордости.
- Не подходи! Меня тошнит от тебя!
- Даже так?!
Глядя на его посеревшее от ярости лицо, я завыла от ужаса.
- Не надо! Я всё съем!..
- Само собой! – усмехнулся оборотень и схватил меня за шею.
…Волк лежал на боку, то лениво поглаживая мою спину, то наматывая на палец волосы.
- Вот видишь, как мы быстро вылечили тебя от гордыни, Люсенька. Ты и просить теперь умеешь, и умолять. Правда?.. И в еде, оказывается, совсем не привередливая. Согласно есть всё!
Я молчала, с содроганием вспоминая последние полчаса. Оборотень поднялся и заставил меня подойти к столу.
- Ну?
Есть не хотелось, но Карнеро стоял рядом, и по его взгляду было понятно, как он ждёт моего отказа. Через силу откусила что-то, потом ещё… Волк ухмыльнулся, направляясь к выходу:
- Вот и аппетит вернулся. А то заладили: “Есть перестала, есть перестала”... Качественный секс - лучшее лекарство от всех недугов!
Хлопнула дверь. Я едва дотерпела, пока он выйдет, и бросилась в туалет. Ужин вырвало. Болел желудок. Болело горло. Когда я вернулась, в дверях уже маячила экономка с виноватыми глазами:
- Прости, Люция.
Я не хотела никого видеть.
- Иди, Пенка. Всё нормально.
.
Владек зажмурился:
- Стах, опомнись! То, что ты делаешь, чудовищно!
- Иди скажи это Волотичу. Он послушает с интересом, после того как сожжёт на краде тело Бартоза Рукши и его замученной дочери.
- Но это сделала не Люция! Она не может отвечать за всех отступников! Не сгоняй на ней свою злость!
Карнеро посмотрел на бету.
- Бурые уходят на север. Знаешь, что это значит? Сейчас ближе всех к отступникам - мы.
Маюров выругался, а Стах ухмыльнулся:
- Галич практически живёт на востоке, охраняя наши границы, потому что три месяца назад я убил Залеского. Волки из приграничья перебираются ближе к Денте. Готовься размещать беженцев... И вот я возвращаюсь домой после того, как вместе с Волотичем достал из жертвенного круга растерзанную волчицу, убил её обезумевшего отца, а мне с удручённым видом сообщают, что бедная, несчастная Люция ничего не ест, ослабела, похудела... Какого хрена, Владек?! Я что, ей есть не даю?
Маюров расстроенно покачал головой, глядя вслед взбешённому мужчине. Из окна он видел, как Стах, сменив ипостась, исчезает в глубине сада.