— О да, — пробормотал он, за жеванием разобрать его слова было трудновато. — Вот так я теперь хочу жить.
— А как насчет охоты… то есть насчет того, чтобы прикончить кролика?
Рейчис проглотил печеньку.
— Сейчас я хочу прикончить еще одно печенье. Дай.
Я реально не понимаю белкокотов.
Я, должно быть, заснул, потому что разбудил меня стук в дверь.
— Келлен? — спросила Сенейра.
— Секундочку!
Я выбрался из ванны, умудрившись не перевернуть табуретку Рейчиса, что закончилось бы немалым количеством укусов и царапин на моей наконец-то чистой коже. Я схватил полотенце и быстро вытерся, потом взъерошил волосы. Над маленькой раковиной висело зеркало, отражавшее мое свежевымытое лицо. Вот, значит, как я выгляжу.
— Келлен? Я только хотела…
Ручка двери начала поворачиваться.
— Не входи пока, — взвизгнул я и обернул полотенце вокруг талии. Фериус как-то сказала мне, что людей в приграничье нагота не заботит так, как джен-теп, но я всегда подозревал, что она просто хотела, чтобы я опозорился.
Удостоверившись, что хотя бы мало-мальски соблюдаю приличия, я открыл дверь. Сенейра держала в руках стопку вещей, в которых я узнал свою сменную одежду. Когда я еще учился магии дома, у меня был порядочный большой гардероб — для занятий, на каждый день, для торжественных случаев. У человека, объявленного вне закона, обычно всего две пары одинаково грязного дорожного платья — и то если повезет.
— Отец вернулся к Тайну. Я, как смогла, привела твою сменную одежду в порядок, — сказала Сенейра. — Она вроде уже высохла — я повесила ее у огня.
Я хотел было извиниться за то, что выбежал из комнаты Тайна, но потом подумал, что, если Фериус прикрыла меня перед Береном, может, и Сенейра в это поверила. Наверно, я был просто не готов к тому, что она узнает, какой я трус.
— Спасибо, — сказал я, взяв у нее одежду.
Она, кажется, смотрела на мой торс, поджарый и загорелый после четырех месяцев в приграничье, но все равно особо разглядывать там было нечего.
— Что-то не так? — смущенно спросил я.
— У тебя шрамы, — ответила Сенейра.
— У кого их нет, — я схватил рубашку и поскорее напялил на себя.
— Не в нашем возрасте. И не столько, сколько у тебя, — она поймала мой взгляд, похоже, она мне сочувствовала. — Извини, Келлен, я не хотела…
— Все нормально, — ответил я. Не то чтобы меня всю жизнь избивали, но за последние несколько месяцев я попадал в такое количество передряг, немудрено, если вид у меня немного потрепанный.
Сенейра перевела взгляд на Рейчиса, который все еще лежал на своей табуретке.
— Ты принимаешь ванну вместе со своим зверем?
В устах Сенейры это прозвучало куда хуже, чем мне казалось.
— Я… не всегда, он просто…
— Келлен, — прорычал Рейчис, все еще лежа в воде, — скажи этой девчонке, что если она сейчас мне все испортит, я клянусь всеми девятью богами белкокотов, что вырву ее глаза и заставлю их съесть.
— Что он сказал? — спросила Сенейра.
— Тебе лучше не знать.
Она кивнула.
— Я пойду. Тебе, наверно, уже спать хочется. Я просто надеялась…
До меня вдруг дошло, что стою перед ней в одном полотенце и совершенно не готов услышать конец этой фразы — что бы она ни хотела сказать.
— Что такое?
— Фериус говорит, что завтра вы возвращаетесь в Академию. Я… отец не разрешит мне туда пойти. Он говорит, слишком велик риск, что кто-нибудь меня увидит, — она показала мне маленький предмет, сшитый из ткани, который держала в руках, и я не сразу догадался, что это детская игрушка, отдаленно похожая на лошадку. У моего народа нет кукол — они слишком похожи на симпатические фигурки, которыми некоторые маги пользуются, чтобы мучить своих врагов. — Ты не мог бы передать ее Тайну? Она долго была его любимой игрушкой. Он уже года два твердит, что уже вырос из этих игр… я не знаю. Может, я просто веду себя глупо.
Этого я не ожидал.
Я взял у нее куклу.
— Я передам ему.
— Спасибо, — поблагодарила она, а потом посмотрела мне в глаза. — Скажи ему, что я его люблю. Наверно, он не понимает по-настоящему, что происходит. Когда я уходила из лечебницы, он подумал, что я снова сбегаю, снова бросаю его. Я не хотела, чтобы он думал… Я все испортила, Келлен.
Пока я придумывал, что бы такое утешительное сказать, она уже исчезла, а я остался стоять в своем полотенце.