– Зачем ты меня провожаешь? Я уже чувствую, как в незримых часах моего срока осыпаются последние песчинки вечности…
Вместо ответа парень снова урвал с этих припухших губ сладкий и бесстыжий поцелуй. Но эльфка хоть и отозвалась на него со всем пылом, который ещё вчера трудно было в ней ожидать, всё же горько усмехнулась.
– А ту дрянь зачем с собой тащишь?
Ибо в правой руке, которую Лёха старательно держал подальше от прелестной и желанной эльфки, обреталась та самая, навевающая подспудную дрожь дубина, которую он притащил ещё с многострадальной матери-Земли. С чуть укороченной, обтёсанной и удобной рукоятью, в основание которой приделана была добротная петля сыромятной кожи – по совету гнома. И если на кого из обнаружившейся позади толпы случайно падал тёмный взгляд обретавшейся на конце оружия смоляной пакости, те непритворно зябко передёргивались.
– Да так, подумалось мне, что может и пригодиться…
Уже на окраине Иллена пошатнулась и с побледневшим лицом ухватилась за сердце.
– Ох боги, только не здесь – прошу, ещё чуть!
Так и осталось неизвестным, то ли бессмертные вняли этой нехитрой просьбе, то ли и в самом деле сказалась проистекающая из ладони парня спокойная уверенная сила. Во всяком случае, Иллена кое-как перевела дух и направилась дальше, по-прежнему не оставляя на выпавшем за ночь снегу никаких следов.
«Да уж, для диверсантов всех мастей качество просто незаменимое» – некстати подумал парень. Ноги уже вынесли его на еле заметный пригорок и словно сделавший своё дело мавр, тихо остановились.
Ну что ж, пора?
Как же трудно оказалось сделать один-единственный шаг вперёд и произнести некие слова! Нет, Лёха вполне представлял себе нечто подобное… вернее, подобное своё решение. Только, оно всё обреталось где-то там, впереди, в неопределённо-расплывчатом потом, когда-нибудь.
– Пред ликами богов, людей и нелюдей… – этот голос окреп на морозе и чуть осмелевшем в поле ветерке, странным образом усилившись и накрыв округу подобно лавине.
Замерли все. А их оказалось немало. За парочкой как-то незаметно увязалось почти всё население немаленького посёлка. Они пришли, словно увлекаемые лавиной песчинки, и сейчас затопили разномастной пестротой округу неприметного холма. Кто из любопытства – те осторожно шушукались, иные с мрачными и ожидающими непоправимого физиономиями – те прятали глаза, щурились. А другие чтоб как все – эти топтались на снегу, лузгали семечки и весело глазели на дармовое представление.
– Нет, это уму непостижимо! Этот нахалёнок всё делает по-своему. Даже подарки принимает так, словно плюёт мне в глаза!
Разгневанный свет полыхнул неистовым блеском – и не успела растерянно поблекшая тьма взметнуться, как вниз полетела ослепительная молния…
Удар оказался страшен. Пологая вершина холма словно взорвалась, когда с хмурого зимнего неба в неё ударил гром – да так, что ближние ряды зрителей отлетели назад на несколько шагов, закатив глаза и быстренько вспоминая все свои прегрешения.
И всё же, он поднялся. Судорожно кашляя от забивавшего лёгкие кашля, он кое-как отвернулся от чада горевшей земли. Ноги тряслись, в ушах шумело, а перед глазами всё покачивалось – как после того раза, когда Лёха в передвижном фургончике медиков сдал сразу литр крови в помощь пострадавшим при взрыве в шахте.
– Ага, бессмертные присутствуют… тем лучше, – Лёха сам не ожидал, что у него хватит сил ещё и поднять полуживую эльфку в чадящих лохмотьях, и поставить рядом с собою, по-прежнему не выпуская её безвольно обмякшей ладони. Голос хрипел, перхал и прерывался, и всё же, не подвёл. – Тогда, объявляю эту женщину – своей! А если кто против, тем хуже для вас…
Ответный плевок тьмы оказался куда сильнее. В мозг словно плеснули расплавленного свинца, после чего принялись полосовать всё тело изнутри колючей проволокой. Но самое худшее не это – рядом извивалась в судорогах прекрасная женщина, а он, мужчина и по определению защитник, не мог ей ничем помочь.
– Я забираю твою боль! – словно сами собою выдохнули полопавшиеся от жара губы, и новая мука выгнула уже едва слушающееся тело.
На этот раз уже эльфка помогла встать на ноги обессилевшему воину, помочь ему утвердиться на изрытой и горячей земле. И вот так, вместе, темнеющими от мук и усталости глазами они обвели округу.
Толпа зрителей хоть и отхлынула подальше, но лишь стала плотнее. И лишь теперь в первых рядах обнаружились самые небеспристрастные. Мокрая и слипшаяся от пота бородища Брана, горящий болью и сочувствием взгляд Стеллы. Глаза двоих гоблинов, в которых испуг странным образом мешался с решимостью. Рядом, понятное дело, целитель с полицаем, и уж совсем неожиданно Гугль подмышку с рослой гоблиншей весьма приятных пропорций.
И не успел Лёха даже проморгаться опалёнными ресницами, как несколько фигур спотыкаясь подбежали к нему и встали рядом, дерзко задрав лица к наливающимся гневом облакам…
– Удивительно! Либо я что-то запамятовал, либо они и в самом деле выросли…
Предвечный мрак некоторое время ещё всматривался со странным, болезненным вниманием – а затем отступил, словно признавая тут своё присутствие лишним.
– Неужели ты забыл? – свет лился и тёк сладким ядом. – Неужели простил этим?
И всё же, на дурные головы смертных не полетел последний приговор. Взвившееся сияние всё отчего-то медлило, будто и в самом деле ему свойственны были сомнения.
– Забыл? – темнота горько усмехнулась. – Нет, я прекрасно помню, что именно эти, из мира планеты Грязь, некогда помогли нам… а потом мы сами испугались их силы.
Странно, однако неистовое сияние успокоилось, переливаясь красивыми жемчужными сполохами. Некоторое время оно мерцало в раздумьях, прежде чем откликнуться.
– Ах, так это тот самый мир, который бился на нашей стороне против поверженных ныне Детей Радуги? В одиночку против всех…
– Да, и отныне всё и вся проистекает лишь из нас с тобой. Из Света – и Тьмы…
Низко нависшие зимние тучи налились неистовым светом и угольной чернотой одновременно. Причудливым образом смешавшись и ничуть не противореча друг другу, эти две противоположные и всё же не могущие существовать друг без дружки ипостаси вдруг словно отмахнулись и исчезли, скрыли своё присутствие…
Лёха медленно приходил в себя. Тонко посвистывал в ушах ветерок, в сознание било взволнованное дыхание сгрудившихся около него безрассудных, а под бушлат нескромно, как ладони Иллены, забирался мороз. И всё-таки, женская ладонь в руке ощущалась всё такой же тёплой, живой и реальной.
Эльфка стояла рядом, вытянувшись в струнку, и по ней переливались неистовые сполохи. Словно маленькие чёрные и белые молнии лизали эту гордячку, так и не решаясь, с какого же бока укусить. И всё же, мелькнул откуда-то зелёный свет, повеяло неожиданной весной – и жадные змейки исчезли, словно их всех разом прихлопнула невидимая рука. Иллена вздрогнула, и её полуприкрытые ресницы в удивлении распахнулись.
Кстати, парень удивился не меньше.
– А красиво… – ещё не веря глазам, выдохнул он.
Ибо облегающий парадный комбинезон эльфки вдруг плавно поменял свои цвета. Первой поблекла и исчезла позолота, за нею уползли и серые муаровые узоры. Последней ретировалась зелень, втянувшись в неизменно обретающийся на шее лёгкий полупрозрачный шарфик. И теперь одежда Иллены оказалась белейшей, словно только выпавший первый снег.
Лёха привычно насторожился, уж он где-то слыхал, что когда-то цветом смерти считался именно белый, и на всякий случай понадёжнее ухватился за изящную ладонь.
– Странно – меня помиловали, – с одной лишь тенью лёгкой улыбки шепнула эльфка.
И, словно оправдывая несомненное сходство своего одеяния с фатой невесты, она шагнула ближе, спряталась в эти надёжные объятия – и нашла губы парня своими.