Было унизительно терпеть эту гнетущую паузу, к тому же… они оба понимали, что происходит. И попытки в который раз надавить на одну и ту же точку изрядно бесили. Поэтому Джейд сделала последнее, что ожидала от себя — начала это. Агоническим рывком подалась вперёд, вскрывая грудную клетку собственным порывом. Распиная себя самостоятельно.
И как это, наверное, бывает со смертью, вначале она не ощутила ничего примечательного. Пустующая голова не осознавала происходящее и не могла сфокусировать внимание на ощущениях тела. Потом чувства начали пробиваться. Сначала это были сугубо физические аспекты — колкая щетина Нигана больно впивалась в кожу, а его напряжённые губы под её губами совсем не хотели сминаться. Это вызывало негодование и запоздалое удивление, но оно не шло ни в какое сравнение с растекшейся по венам решимостью.
Так выглядел чистый хаос. И Джейд была им преисполнена.
Когда Ниган притянул её к себе ещё ближе, стискивая талию в кольце рук — грубо, бесцеремонно, как и всё, что он делал — у Джейд закружилась голова от переизбытка мазохистского напряжения. Болезненное, но прекрасное чувство подгибало колени.
Она плохо понимала, что творит, но и прекращать этого не хотела — пальцы в каком-то раздосадованном, самозабвенном порыве цеплялись за воротник мокрой куртки Нигана. Металлические заклёпки на ней были настолько ледяными, что жгли кожу даже сквозь одежду, но это было пустяком по сравнению с тем, какой озноб бил саму Джейд.
Целовать его было странно. Унизительно, страшно, предавая саму себя диким, но приятным образом. Вот что, должно быть, чувствовала Ева, вкусив злосчастное яблоко: грязную ненависть, растворившуюся в торжестве желания.
Она осторожно и трепетно потянула с его плеча куртку, хотя хотелось поступить иначе — грубо рвануть воротник, не церемонясь стянуть рукав и совершенно случайно сделать так, чтобы злосчастные заклёпки отлетели, звонко грохоча при встрече с полом.
Ниган улыбался. То, как его напряжённые губы чуть растягивались в поцелуе, было красноречивее слов — он был доволен и думал, что победил. По мнению Джейд, это было не так. Она проиграла, но в своём проигрыше лишила его главного — возможности смаковать её замешательство. А без этого победа была не победой.
Хотя создавалось впечатление, что проиграли они оба. Она в большей степени, он — в меньшей, но всё происходящее было не более чем обоюдной неудачей.
От мокрых волос Нигана, его кожи, одежды пахло хищником. Это был терпкий, горький запах, полный свежести леса и щекочущей ноздри сырости дождевых капель — запах мужчины, который долго охотился и вернулся с добычей. Это давило на подсознание, выключая все трезвомыслящие отсеки мозга и врубая бессознательное — то, что с охотой откликалось на этот ряд ассоциаций вибрирующим теплом в животе. Что-то глубоко древнее, заложенное в каждом — отголоски первобытных инстинктов — делало ситуацию до ужаса отвратительной с моральной точки зрения и в высшей степени желаемой физически.
Джейд, плохо осознавая, что завтра будет лезть стены от самой себя, качнула бёдрами, тесно прижимаясь к паху мужчины, как изголодавшаяся по кобелю течная сука. Сравнение было отвратительным, но сути оно соответствовало наиболее точно: всё происходящее отдавало какой-то животной похотью, никак не умеренным человеческим желанием. Ниган отреагировал на этот нетерпеливый призыв к действию шипением, выпущенным из легких на выдохе, и это было настолько… волнующе, что у Джейд по спине побежали мурашки, которые тут же были смяты вместе с кожей под грубой хваткой мужчины. Он перешёл в нападение — пригвоздил трепещущее в его руках тело к стене, стискивая округлые плечи и делая эту прелюдию по особому болезненной, вынуждая позвоночник и рёбра скулить резью. Она упёрлась руками ему в грудь, пытаясь намекнуть, что не с её сломанными рёбрами терпеть такой напор, но результата это не дало.
Колотящееся в груди Нигана сердце, стучащее как отбойный молоток, пульсацией обжигало ладони, когда Джейд сделала то, на что вряд ли бы решилась, не отстаивай она свои нервные окончания, гудящие от боли. Скользнув языком по его нижней губе, она стиснула её между зубов, прикусывая. Не до крови, но весьма ощутимо.
Это был непозволительный акт непослушания, за которым должно было по традиции следовать наказание. Ниган издал какой-то неопределённый звук, пожий на рык, и отстранился.
Его затуманенные глаза, пригвождающие к земле своим хитрым прищуром, натолкнули Джейд на мысль, как сильно возбуждение меняет человека. Делает взгляд ошалелым, блуждающим, сурово поджатые губы превращает в манящие против воли чертовы магниты, к которым тянет. Она, должно быть, выглядела так же: тяжело дышащая, совершенно безмозглая на вид, с мутным взглядом, раскрасневшимися губами и странным выражением на лице. Джейд чувствовала себя неловко от мысли, что всё испортила — с одной стороны, это было хорошо, с другой — обидно как ребёнку, который по своей глупости потерял коробку с любимым печеньем.