— Без резких движений, — наставил он. — Босс уже заждался, так что пошевеливай задницей.
Больше всего на свете ей хотелось уточнить, ей не делать резких движений или пошевеливаться, но свои глупые остроты пришлось проглотить. Ровно для того, чтобы те комом встали поперёк горла. Джейд позволила себе помяться не больше пары секунд — столько потребовалось на осознание отсутствия какого-либо права выбирать — и на негнущихся ногах преодолела оставшиеся шесть ступеней. Как будто спустилась в какой-то погреб: рядом со Спасителем, цепко ухватившим её за плечо и потащившим в сторону кухни, воздух казался мертвецки ледяным и обжигал носоглотку. Что они двигались на кухню, Джейд, кстати, сообразила не сразу — понимание этого обрушилось с некоторым запозданием, только тогда, когда конвоир на мгновение притормозил на пороге комнаты, будто спрашивая разрешения войти и получая его от самого же себя, тут же протаскивая её безропотное тело сквозь в толпу своих.
В самый центр эшафота, сцены, комнаты — тут уж кому как нравится.
И…
Её мир делает кувырок. Как будто этот жалкий кусок Вселенной*, заточённый внутри костяной рамы её рёбер, только что слетал до Солнца, превратил всю звёздную пыль в пепел и плюхнулся обратно. Внутри Джейд бушует катаклизм.
Официально: она в эпицентре своего самого жуткого кошмара. Раньше это была сестрёнка, напевающая сраную песенку без капли вменяемости, но её как-то плавно и почти незаметно вытеснил Ниган: в отличие от призраков прошлого, он реален до зубной боли.
Его спина, плечи, обтянутые — мать его, снова! — белой футболкой, затылок, в которые Джейд пялится безмозглой куклой с преувеличенно-огромными глазницами — реальны. Как и демоны внутри него, которые сжирают всех неверных заживо. И она, бесспорно, первый кандидат на эпизодическую, но полную трагизма роль приманки, в которую можно запустить острые как бритвы клыки.
Мужчина стоит спиной, копаясь с чем-то у плиты, но вся ирония в том, что нет никакой разницы, куда повернуто его лицо: Джейд всё равно с точностью до ширины ухмылки знает, какие эмоции на нём преобладают. Там в помине нет злости и опасного гнева — это уже отгремело, сгладилось; на физиономии Нигана сияет нечто, что намного хуже слепой ярости — это излюбленное театральное смирение, настолько же фальшивое, насколько только может быть игра плохого актёра в провинциальном кружке по интересам.
Рука Спасителя толкает её в обожжённое плечо, заставляя из-за боли потерять равновесие и налететь на стул, вплотную придвинутый к обеденному столу. Видимо, это такое своеобразное предложение сесть — уцепившись за деревянную спинку как за последний устойчивый предмет на земле, Джейд, скрипя зубами, кое-как разбирается с ногами и выполняет «просьбу». Только сев и вдохнув в колотящееся тело столько воздуха, что, кажется, вот-вот разорвёт диафрагму, удаётся сфокусировать взгляд на чём-то, кроме спины своего ночного кошмара — первым делом внимание привлекает сидящий напротив: Рик бледен, как свежезашпаклеванная гипсом стена, у него до ужаса напряжены челюсти, а правая рука стискивает рубашку на левом плече. Из-под пальцев струится кровь.
Значит, выстрел не был плодом покорёженной психики. Дерьмо.
Только когда Джейд исследует всего Граймса, с головы и до середины живота — ровно столько позволяет увидеть стол — и буквально кожей впитывает его короткий, явно высосанный из пальца и абсолютно неуместный кивок, она позволяет себе заметить, что обеденный стол сервирован на троих. Три тарелки, три высоких стакана и три вилки — положить на стол ножи у Нигана, видимо, смелости не хватило, учитывая какой «недюжинной популярностью» он пользуется у собравшихся. А ещё за местом лидера Спасителей (естественно, во главе стола), прохлаждается Люсиль: она как неопровержимый знак чьей-нибудь кончины прислонена к спинке стула, на которой висит кожаная куртка и красный шейный платок.
От понимания, что Ниган затеял сраную трагикомедию с обязательным включением в репертуар семейного ужина, Джейд начинает мутить. В ней постепенно рассыпается в труху всё: смелость, глупость, находчивость. Рассыпается не со звоном, с которым разлетаются по начищенному паркету осколки фарфоровой чашки, а тихо, беззвучно, как песок из сломанных часов, почти незаметно. В этом опустошении Джейд только может снова взглянуть на Рика. И она хорошо знает этот «прошу, не делай глупостей» взгляд. В этот раз Джейд может заверить, что будет послушной — она совсем не в кондиции и «делать глупости» банально не в состоянии. Джейд — пустой сосуд от песочных часов с огромной трещиной, идущей через всё стеклянное тело. Она может только аморфно следить за происходящим.