Ниган наконец-то отходит от плиты, стягивает с себя фартук, в который, как оказалось, был облачён, и с до ошизения каменным лицом занимает своё место, деликатно отставив драгоценную Люсиль в сторону. Потом складывает пальцы в замок и, нагромоздив их поверх столешницы, придирчивым взглядом осматривает своих соседей по грядущей трапезе. Джейд фиксирует это всё боковым зрением: смотреть прямо, не прячась, духа не хватает — дух застрял где-то на полпути в преисподнюю.
— Привет, беглянка, — беззаботно и с внутренним подъемом разрезает тишину Ниган, будто бы приветствует собаку, убежавшую от него на прогулке. Учитывая все «за» и «против», сравнение не так далеко от истины. — Как спалось?
Джейд корит себя: на такие случаи следовало иметь заготовленную умоляющую речь, полную унизительной истерики и театральных финтов вроде падения на колени и лобызания ботинок, но она, без сценария и как всегда понадеясь на авось, не может вымолвить ни слова, утыкаясь глазами в тарелку. Зубоскальная манерность в словах Нигана морально растаптывает.
— Я, блядь, ненавижу, когда меня игнорируют, — напоминает он, как будто кто-то смеет об этом забыть. — Это пиздец как невежливо. Не будь такой грубой, ёбаная паршивка, поднимай свои блядские глаза. Давай же, Джейд, я прямо перед тобой. Смелее.
Ниган усмехается и, небрежно почёсывая бороду, тут же спешит поделиться тем, что показалось ему забавным:
— Малышка, я же ведь не кусаюсь.
Сложно сказать, что именно заставляет подчиниться — осознание отсутствия другого выбора или расцветающая в голосе мужчины угроза: Джейд выполняет требование. Смотрит.
И, если во взгляде Рика до сих пор, с той самой ночи их первой встречи с лидером Спасителей, читается вызов и угроза, Джейд смотрит желаю-тебе-сдохнуть-в-канаве-взглядом. Таким до очарования беспомощным, растерзанным, злющим. Этакая маленькая фурия с перебитым хребтом застрявшая в капкане. Готовая давиться собственным ядом и брыкаться, брыкаться до тех пор, пока острые края не вопьются в бока до такой силы, что дышать будет нельзя.
Это даже не пожелание ему сдохнуть, а просьба. Вымученная, яростная, отчаянная. Похоже, это действительно умиляет Нигана — он наклоняет голову набок, приветствуя обращённый на него взгляд поощеряющей улыбкой. Такой пытки Джейд долго не выдерживает: роняет голову на стол в паре сантиметров от тарелки и совсем не может унять пожар в венах. Глаза печёт — в последние дни она только и делает, что рыдает в любой психологически щекотливой ситуации.
— Тише, милая, — дьявольски холодно успокаивает её Ниган. Он как свинья, натренированная вместо поиска трюфелей на обнаружение истерики. — Я на тебя не злюсь.
«Конечно, ты не злишься, ёбаный мудак», — мысленно вторит ему Джейд и этим невысказанным ядом убивает сама себя, пока Ниган продолжает гнуть своё:
— Овечки иногда уходят из дома, где их кормят и заботятся о них, что-то заходит в эту мелкую голову. Но нет нужды злиться на них. Глупо было бы ждать от такой тупой скотины прилежного послушания.
Сравнение в самом деле приходится ей по вкусу: Джейд даже хочется спросить, долго ли он подбирал аллегории или так удачно сымпровизировал, но она не видит смысла сотрясать воздух. Только вымученно распрямляется, одним движением ладони пытаясь стереть крупные капли с ресниц как самое позорное клеймо слабости, и глядит на Рика, хрипя севшим голосом:
— Прости.
Граймс встречается с ней взглядом. В его глазах можно безошибочно определить, как догорает фитиль терпения, и как близка к детонации бомба агрессии. Ядерная бомба. Если она рванёт, всё для собравшихся будет безотлагательно кончено, раз и навсегда. Всех моментально превратит в радиоактивный пепел, который развеет по всей Александрии.
Рик сжимает челюсти, пытаясь удержать это внутри, и спешит коротко заверить Джейд, чьё лицо, несмотря на огромную красную царапину, пересекающую щеку, выглядит совершенно серым: