— Люсиль терпеливо ждала, пока мы поедим, и теперь хочет утолить свой голод. Тебе просто нужно выбрать, чьей кровушкой она сегодня пообедает, — на словах план до неприличного прост, но какой-то мелкий шрифт в нём всё же сквозит. Ниган же, драматично вздохнув, озвучивает варианты. — Это может быть — ну, не будем далеко ходить — наша горячо обожаемая Джейд, и, допустим, твой пацанёнок. Он, кстати говоря ещё не распрощался со вторым глазом?
— Что? — это Джейд, что правда не в состоянии ничерта понять. Она вся фонит недоумением и злостью, и переспрашивает снова: — Что?!
Никакой реакции. Будто она пытается сотрясать своим голосом вакуум. Или попала в грёбаную сопливую мелодраму вроде «Привидения**».
— Ну, как тебе? — обращение к Рику сопровождает взмах биты. — Только без всей этой херни, вроде времени на раздумия и бла-бла-бла. У нас тут не телешоу, и тянуть кота за наполовину отрезанные яйца не стоит. Давай, чётко, ясно, как мужик: она или он?
По законам давно придушенной в канаве морали отвечать на такие вопросы не стоит — Граймс и не торопится. Джейд жутко от одной мысли, насколько отвратителен для друга такой ультиматум. Ей жутко от грядущего решения, которое, каким бы не было, окажется отвратительным по своей сути. Ей просто жутко. Хаотичное дрожание дыхания напоминает судорогу.
— Сукин сын!.. — и злобно, и потерянно звучит эта попытка обратить на себя хоть какое-то внимание.
Безуспешно.
Ниган морщится, но дело тут не в её скудных ругательствах, а в молчании Рика. Молчании и опять этом ебучем взгляде, в котором прирезанное превосходство снова оказывается живее всех живых.
— Хочешь заставить меня считать? — уточняет лидер Спасителей и, будто бы делает самое большое в жизни снисхождение, пожимает плечами, вставая: — Ладно. Один.
Джейд хочется сорвать голос, взывая Граймса к благоразумию: кажется, в этой убийственной сцене они на время поменялись местами. Рик упёрт как баран и абсолютно твердолоб, но его демонстративное, растянутое на долгие секунды молчание, автоматически определяет худший исход, без шансов. Она не строит иллюзий — друг молчит исключительно потому, что не в его принципах отвечать на такие вопросы, но пребывание среди Спасителей кое-чему её всё же научило: в таких ситуациях нужно прогибаться, чтобы всё не стало ещё хуже.
— Два.
Он должен выбрать её. Эту мысль Джейд буквально транслирует всем своим видом: она кивает так, будто у неё тремор головы, пытается поднять уголки губ в подбадривающей улыбке, неотрывно смотрит на своего друга прямым, нисколько не возмущённым взглядом. Умереть должна она, а не Карл. Дело не в том, что он — радужная мечта всех Александрийцев на счастливое будущее и возрождение цивилизации. Дело в том, что Джейд не сможет нормально существовать, если по её вине до неприличия дорогой человек сломается из-за смерти сына. Дело как всегда в эгоизме, ничего не меняется.
И, когда особенно ужасающее «три» уже призрачным намёком очерчивается в воздухе, она вынуждена взять удар на себя:
— Меня.
Джейд не в состоянии узнать свой голос: он похож на серый цвет, пустой, монотонный без единой эмоции. Так звучат голоса людей, которым уже наплевать, у которых внутри не осталось ничего, кроме выжженной земли и покрытого ледовой коркой чёрствого сердца. У неё уж точно что-то внутри замерзает: она мужественно выдерживает полный скептицизма взгляд Нигана, даже не испытывая потребности отвести глаза, только мысленно передавая сообщение. Это не вызывающее «выкуси, мудак», а измождённое, умоляющее «пожалуйста, закончи это, я больше так не могу, пожалуйста, хватит».
Вот уж ебучая ирония: когда-то она лезла грудью на амбразуру, защищая Оливию, исключительно потому, что могла и не боялась последствий, а сейчас пытается защитить семейство Граймсов. Не потому, что может, а потому, что должна. Даже если всё внутри покрыто ссадинами от цепкой хватки ужаса.
В конечном итоге всё слишком циклично: Джейд всё равно подставляется под удар, вылезает на передовую с огромной мишенью на груди и просто ждёт, когда случайная или не очень пуля найдёт пристанище в её одервеневшем теле.