Её жизнь — сраная детская карусель с туповатыми и явно преувеличенными фигурками, сломанная, раскрученная до безобразия, без шанса на остановку. А она — безбилетница, привязанная к одной из металлических лошадок с облезлой краской и отколотыми глазницами, которую волоком тащит по земле центробежная сила.
Каждый оборот карусели всего лишь закономерное повторение уже пройденного. Каждая новая ссадина вспарывает предыдущую, расположенную на том же самом месте. Никакого изменения: на пути встречаются всё те же камни, стесывающие кожу на ладонях и коленях, царапающие лицо, убивающие. Много мелких камней и один огромный валун, о который, как бы ты не группировался, приходится знатно приложиться, чтобы продолжить движение.
Ниган — тот самый валун. Как бы она не пыталась влиять на безумное движение всего вокруг, она всё равно на полной скорости врезается в него. Ударяется так, что лучше бы сразу насмерть. Расшибается чуть ли в лепёшку, катится по земле почти в бессознательном состоянии, но всё же позволяет себе выдохнуть: «пережила». Ровно для того, чтобы на следующем обороте чёртовой карусели влететь в него снова, не в силах изменить что-либо.
Вот так люди сходят с ума.
Стук сердца отзывается в ушах Джейд как приговор о смертной казни безвинному заключённому. Несмотря на это, она продолжает пялиться на Нигана так, будто ей уже плевать. Будто это не он вот-вот похоронит её в полотне реальности, а она сама сделала это уже очень давно.
— Тебя? — как-то тупо переспрашивает лидер Спасителей, и в его голосе, выражении лица громыхают вспышки поднимающейся как шторм злости. Джейд, несмотря на то, что неплохо плавает, точно знает: из этой волны ей не выплыть. — Хочешь, чтобы я убил тебя, заместо одноглазого сынишки Рика? Что это — твоя коронная тупость или ебучий героизм?
Она теряется с ответом — вернее, вовсе не хочет отвечать, упрямо поджимая губы и, наконец истратив запас смелости для гляделок, отводя взгляд — но щелчок пальцев Нигана, требовательно возникших перед лицом, прямо намекает, что спрятаться от необходимости отвечать не выйдет.
— Какая разница? — вопрос полон рациональности, только вот Джейд не видит в этом никакого толка. — Я готова сдохнуть уже наконец, какая разница — почему?
Это самая фейковая уверенность в её жизни, поскольку она трещит по швам и вульгарной ярко-розовой неоновой вывеской сообщает: «Это ложь, я была готова сдохнуть, но сейчас я в праведном ужасе от такой перспективы». Однако Ниган, похоже, покупается. Он равнодушно отступает на шаг назад, поглаживая рукоять Люсиль и, улыбаясь как последний мерзавец, соглашается через чур уж легко:
— Хорошо, — так вкрадчиво сообщает он, что кажется, будто слова чеканит робот. — Рик, ты же в курсе основного правила любого мужика — послушай бабу и сделай строго наоборот?
Джейд замечает, как Рик чуть дёргается, сжимая челюсти так, что жилка на виске начинает агонически пульсировать, отстукивая ломаную кривую сердечного ритма: смысл фразы доходит до Граймса всяко быстрее. Она же будто бы зависает, пытаясь сухим языком смочить ещё более сухие губы, и в болезненном замешательстве ищет подсказку, упираясь взглядом в Люсиль. Та, покачиваясь в пальцах Нигана, на удивление помогает сложить наисложнейший пазл из двух деталей.
Джейд кричит про себя, потому что снаружи не в состоянии издать ни звука, и точно знает, что её глаза похожи на фарфоровые блюдца из очень плохого чайного сервиза, наспех склеенного из осколков в темной подсобке и выставленного на продажу со скидкой в девяноста процентов.
— Саймон, дружище, притащи пацана, — требует Ниган, и слышать его полный азарта голос невыносимо. Хочется выскрести себе уши, соскоблить всё, включая сидящие достаточно глубоко полукружные каналы.
— Не надо… — отзывается Джейд с таким дрожащим придыханием, будто у неё выдрали диафрагму и теперь взялись за лёгкие. Удивительно, что удаётся шевелить языком, похожим на наждачную бумагу, в такой мере удовлетворительно. — Ты выходишь за все рамки. Я должна ответить за то, что сбежала, за то, что плела заговоры — за всё. Я отвечу. Не трогай других, это несправедливо.
Теперь Ниган смотрит на неё как на зверушку в зоопарке, может быть, как на лисёнка или крошечного енота. С унизительным в данной ситуации умилением и снисходительным покровительством. Можно было бы предположить, что он горд ею, но гордость — слишком громкое чувство для кого-то вроде лидера Спасителей. Ниган не горд; Ниган свысока смакует собственное превосходство, напыщенно игнорируя факт собственной ублюдочности.