Ниган взмахивает Люсиль — не угрожающе, скорее просто напоминая о её существовании и прокручивая в пальцах. Колючее естество биты, торжественно вознесённое до уровня их лиц, будто бы брюзгливым старушечьим тоном кричит «заткнись, дрянная девчонка», а несколько недостёртых кровавых пятен пялятся на Джейд в точности как два налитых яростью глаза — у каждого дьявола должен быть личный цербер, готовый в случае чего рыкнуть на позволяющего себе слишком большие вольности грешника.
— Люсиль говорит, что подгорелый кексик вроде тебя ей очень даже зайдёт, — транслирует «услышанное» от биты Ниган и будто бы испытывает неловкость оттого, что шутку приходится объяснять: — Понимаешь, почему подгорелый, да? Из-за твоей пламенной встречи с утюгом. Хах, Люсиль, ты такая шутница!
Джейд тихо клацает зубами от негодования и обиды, но, к счастью, заплакать себе не позволяет: дело не в том, что она вся такая из себя сдержанная и несгибаемая, а в банальном отсутствии слёз. Глаза режет, но по другой причине — из-за сухости; о желании разрыдаться свидетельствует только свинцовый ком в горле. Она делает шаг. Потом ещё один. Ещё. Ровно до того момента, пока не оказывается достаточно близко к объекту собственных страданий. Если измерять расстояние предельно доступным сейчас способом — между ними ровно пол-Люсиль, и это слишком опасная для здоровья точка пространства. На периферии чёрной дыры находиться и то будет безопаснее.
— Конечно. Люсиль, — понимающе кивает Джейд, будто обнаружила в пациенте универсальный инструмент ускользания от темы. По правилам любого сеанса, нужно пресечь эти пути к бегству, что она и делает, задаваясь почти риторическим: — Убери её, и кто останется?
«Закрой свою пасть, дрянная девчонка!» — кричит свист воздуха, разрываемого шипами. Джейд может без зазрений совести заявить, что «голос» биты похож на омерзительно скрипящий вопль обиженной на весь свет старушки, что под клетчатым пледом держит дробовик и вот-вот собирается им воспользоваться. — «Заткнись, манда, или я за себя не ручаюсь!»
Это всё орёт Люсиль, проносясь мимо её лица.
— Тихо, моя девочка, не ведись на столь бездарную провокацию, — голос у Нигана такой, будто бы он действительно успокаивает свою вспыльчивую пассию, а не кусок дерева. Интонация сюсюкающая, фонтанирующая заботой, омерзительная. — Джейд стоило постараться лучше, но она не способна даже на это. Что печально, но не убивать же нам людей за то, какие они бездарные?
Вот в чём проблема: она не может даже смотреть на него. Каждая черта, морщинка, волос в щетине — всё изученное до таких мелочей, что от этого тошно — отвратительны, и отнюдь не физически. Джейд не может выносить Нигана так сильно, что автоматически не может выносить всё, что ему принадлежит: жеманные интонации, глаза с отблесками адского огня; губы, что в ухмылке обнажают ровную линию белых зубов; фальшивые снисходительные гримасы; затянутое эластичным бинтом запястье, вверх от которого ползут чёрные буквы татуировки. А ещё она жгучей ненавистью ненавидит все бейсбольные биты и кожаные куртки мира. Так, за компанию.
И пока он, скептически подняв бровь, ждёт продолжения, ждёт, какую странную вещь она ещё выкинет, Джейд решает поставить другую точку, да пожирнее. Со всей этой женитьбой она продаётся с потрохами и, наверное, напоследок имеет право хоть чуть-чуть отвести душу. Наплевать на все псевдосеансы, что она пыталась развернуть; наплевать на последствия; наплевать на всё, кроме одного желания.
Оставить пару секунд перед рабством для самой себя.
Использовать их для того, чтобы потом жить этим моментом, где свобода рассыпалась не с унижением, а с торжеством.
Джейд без лишних манёвров замахивается, чтобы ударить стоящего напротив, благо расстояние позволяет сделать это достаточно резко. Просто один удар, а потом… Она знает, что сделает потом, но пока не смеет об этом думать, чтобы не растерять решимости. Сомкнувшиеся на запястье пальцы заставляют её взвизгнуть (от возмущения, а не от боли), а грубый рывок Нигана вынуждает и вовсе влететь в его грудь, потеряв равновесие и последнюю смелость.
— Вот так ты собираешься «перестать доставлять проблемы»? — тихо уточняет он, и от этого осуждающего тона у Джейд мурашки в в ужасе бегут по спине.
Она нервно облизывает губы и пытается отстраниться, но держат её крепко. Даже слишком. Рука, всё ещё сжатая в кулак — свидетельствует о том, что в этот раз довольствоваться пощёчиной Джейд не собиралась, и хотела врезать по-мужски крепко — постепенно обмякает. Неужели, она сделала это столь предсказуемо? Или Ниган так хорошо изучил выражение её лица в тот раз, когда она всё же заехала по его физиономии, что теперь определяет это на раз плюнуть? Хочется попытаться ударить ещё. Внезапнее. Сильнее. Резче. Пусть он разозлится. Пусть убьет. Пусть сделает что-нибудь, чего от него подсознательно ожидаешь. Но Джейд стоит, не смея пошевелиться или моргнуть. Не смея даже разжать кулак.