В горле встаёт ком, когда будущий муж таким же рывком разбирается с пуговицей на джинсах, но она, в отличие от майки, держится стойко. Только сдаёт с потрохами охраняемый бастион молнии.
Джейд шмыгает носом, уверяясь во мнении, что это всё же изнасилование, просто специфическое, начатое жертвой. От этого понимания так горько, что несправедливость щемит в груди — Джейд хочет вытравить саму себя, избавиться от чувств, избавиться от боли, а не заработать новую вкупе с психологической травмой.
— Нет, — просит она, перехватывая ладонь Нигана той рукой, что только что была на его члене. — Не трогай. Пожалуйста.
Это всё, о чем она смеет попросить: о прекращении хотя бы хаотичных касаний и попыток угробить её одежду своей дикой страстью, но лидер Спасителей, уже однажды напоровшийся на отказ в идентичном моменте, видимо принимает это «нет» за «нет», что было тогда.
Он приглушённо рычит сквозь стиснутые зубы, наваливаясь всем своим немалым весом и этим самым напоминая Джейд, что у неё имеются сломанные менее двух недель назад рёбра. Стон боли вырывается синхронно со всхлипом, но ни у кого это беспокойства не вызывает — давление чужого тела в конечном итоге заставляет её потерять равновесие и под чутким контролем Нигана распластаться по столешнице, сбивая спиной кухонную утварь с неимоверным грохотом, который ещё с полминуты звенит в ушах. Головой Джейд упирается в кафельную обшивку стены, чудом не ударившись об неё затылком; лопатки, до боли прижатые к мебели, жжёт холодом, а ноги в это время весьма крепко стоят на полу — такая поза вынуждает вульгарно изогнуться, уязвимо прижимаясь друг к другу всеми интимно важными местами.
— Похуй, — настолько тихо рычит Ниган, что слова едва различимы. — Мне похуй на это «не трогай», детка. Я предупреждал, что выебу тебя, и ты вроде как была не против. Так что теперь расслабься и получай удовольствие.
Он без стеснения притискивается своим стояком к промежности Джейд, для внесения пущих красок даже демонстративно делает энергичный, болезненный толчок между её сведённых бедёр. Между ними только её растёгнутые и наполовину спущенные джинсы и жалкий кусок ткани, именуемый бельём — защита никакая, учитывая напористость и разъярённость Нигана. Чем грубее он себя ведёт, тем больше это похоже на взятие силой, и от этого из глаз Джейд текут слёзы. Она готова на секс, готова на любые унижения собственного достоинства, но не готова к тому, что человек, которого в ближайшее время придётся называть мужем, трахнет её как обезумевший девственник свою первую шлюху.
— Ниган… Прошу, я не… — сбивчиво умоляет она, затем, будто бы закоротило, снова включает старую шарманку: — Не трогай. Пожалуйста.
Стоит просто прояснить свою позицию, попросить быть менее напористым и чуть менее пугающим, но слова разбегаются как тараканы от включённой посреди ночи лампочки. Аргументы ломаются под гнётом мужских губ, что обрушиваются Армагеддоном в миниатюре: Джейд ахает, когда чужой горячий язык скользит по нёбу — от этого мерзкого ощущения её выворачивает наизнанку. Она непроизвольно тянется к заваленной набок стойке с ножами, но взять хоть один себе не позволяет, поскольку знает, что это только усугубит. Отпор давать нельзя.
— Мне похуй, — повторяет Ниган, в этот раз почти нараспев. — Умеешь возбудить — умей удовлетворить. От тебя охуенно рвёт башню, но то, как ты постоянно начинаешь ссать и идёшь на попятную, заставляет меня хотеть придушить тебя своим же ремнём. И когда-нибудь я это сделаю.
Джейд чувствует, какой он возбуждённый и разъярённый — тут можно даже не иметь корочки психолога, и так ясно, что никакого диалога с человеком в таком состоянии не построить. Если существует грань между «разорвать на куски» и «оттрахать до смерти», то сейчас лидер Спасителей её не видит — его глаза сверкают так опасно, как всегда сверкают перед выпавшим шансом поорудовать Люсиль.