— Прошу, — хнычет Джейд, когда джинсы уже рывком спущены до бёдер. Она не пытается брыкаться, только сбивчиво взывать если не к совести, то хотя бы к здравому смыслу потерявшего контроль мужчины. Слова выливаются слаборазборчивым потоком вместе со всхлипами. — Хватит. Я думала, что смогу. Думала, что… Но я облажалась, Ниган, хорошо? Я. Не. Могу. Меня выворачивает наизнанку, когда ты так прикасаешься. Я переступлю через это, но только не сегодня. Правда переступлю, только дай немного времени. Пожалуйста. Твои прикосновения такие… Ядовитые. Я оказалась не готова. Не думала, что это будет настолько рвать на части.
Ничего не меняется — Ниган всё также грубо лапает каждый сантиметр её тела, при этом умудряясь прижиматься так тесно, что когда он делает вдох, движение его грудной клетки заставляет ребра Джейд ныть. Ей больно. Морально. Физически. В голове какой-то бардак, а сердце стучит в точности как у кролика, попавшего в силки. Она не знает, что ещё сказать, как попробовать спасти себя из этой дерьмовой ситуации, когда давление чужого тела становится на порядок слабее. Джейд чувствует только горячую ладонь, застывшую на животе, но вскоре и это ощущение смутно тает, порождая волну мурашек. Холод съедает каждую клетку с соусом из отступившего ужаса.
Она, ощущая себя оцепеневшей, словно в замедленной съёмке наблюдает, как Ниган отшатывается с таким видом, будто бы она — грязь, и только что запятнала его. Всё бы ничего, дружище, — мысленно изводится ядом Джейд, — да ты уже по уши в этом болоте, и одно свежее пятно не играет никакой роли. Она дрожит всем телом, и, запоздало осознавая, что насиловать её сегодня не будут, пытается распрямиться, но в конечном итоге снова встречается головой с кухонным шкафом, проклиная его самыми последними словами. Шипя сквозь слёзы, прижимает ледяные (во всяком случае, они кажутся именно такими) пальцы к месту удара, и ненамного грациознее выползает из-под злосчастного гарнитура. Всё тело мучительно ноет, и, если прислушаться к себе, можно ощутить, как сгорает в венах последний адреналин, активизируя продукт распада — усталость.
Джейд впивается пальцами в столешницу, с которой чудом слезла, но даже это не помогает устоять на ногах: невидимый груз весом, кажется, в тонну, тянет вниз, к земле. А может это и не груз вовсе, а камень на шее. Она поддаётся требованию тела и сползает на пол, нервными движениями растирая шею. Почему здесь так душно? Душно и холодно. Как в каком-то подземелье с лабиринтом, где за новым поворотом тебя ожидает новый восставший из мёртвых скелет.
Джейд прижимает руки к груди, но не потому, что стесняется (неподдельная паника, что она продемонстрировала намертво прижатая Ниганом к столешнице, была куда унизительнее, чем распахнутые полы разодранной майки), а потому, что нужно как-то унять чёртов озноб.
Казалось бы, всё позади, так какого же лешего она продолжает плакать? Испугалась? Ну да. Больше так не может? Определённо да. Разочаровалась в себе? Снова в яблочко. Но есть кое-что, ещё одна причина, которая стоит особняком от всех остальных: Джейд боится, что Ниган разозлится и решит закончить начатое с Карлом, и тогда Рик всем сердцем возненавидит её за слабость, за то, что она так и не смогла переступить через себя. За то, что так и осталась человеком, который всё портит. Она — именно такой человек и всегда им будет.
Джейд опускает голову так, что упирается подбородком в место чуть ниже ключиц, и до боли зажмуривается, попутно стискивая зубы, чтобы не разрыдаться в голос. Избавиться от чувств было хорошей идеей. За один раз переломить свой хрупкий позвоночник, готовясь к моменту, когда он будет переломан в каждой точке — почти идеальной. Это схоже с тем, когда неправильно сросшиеся кости врачи ломают заново, только с одним уточнением: Джейд не нужна по результату здоровая, идеально правильная анатомическая кость. Ей нужна была кость, которую можно без зазрения совести ампутировать.
Она думала, что «шоковая терапия» поможет, но избавиться от себя, своей ненависти, отвращения, страха и боли не так-то легко. Она хотела просто упростить задачу. Загнать разум в состояние полной апатии, стать кем-то другим, кого не задеть, ни спровоцировать, не вызвать слёз, чтобы получить шанс сосуществовать с Ниганом на одной территории, больно уж ограниченной его постелью.
Сквозь отражение на полустеклянной дверце кухонной тумбы Джейд глядит на своё зарёванное лицо с прискорбием заключая: никакая она не новая. Всё та же Джейд, что в который раз собралась помирать, но из последних сил скребётся о стенку гроба. Эта дрянь не хочет уходить. Не так просто.