Одним словом, до бальзама добраться так и не удалось.
Здесь довольно душно, даже принимая во внимание факт, что на полу властвует сквозняк. Скорее всего, такое впечатление создаёт щекочущая нос пыль, что в солнечные дни не просто летает в воздухе, а устраивает в нём массовые военные побоища — движение этих крошечных частичек завораживает, но лишь от невыносимой скуки, которой Джейд преисполнена. Ради справедливости: это не совсем скука. Скорее что-то такое тоскливое, скребущееся в костях и похожее на бесцельность. Всё слишком быстро обесценивается: мир снаружи начинает казаться чем-то переоцененным и недосягаемым, а территория комнаты превращается во что-то, напоминающее место погребения. Такое чувство бывает у людей в депрессии — они лежат на кровати, смотрят в потолок, и, обнаружив в нём трещину, думают только о том, что через пару лет (или пару десятков лет) умрут, глядя всё в ту же чернеющую линию в побелке. Они за это время выгорят, истратят себя, а трещина останется всё той же. Может быть, станет немного больше и над головами пересечёт всю комнату.
Джейд снова и снова оглядывает потолок — люди её круга назвали бы это навязчивой мыслью — но его гладь подозрительно хорошо сохранилась (что, впрочем, не отменяет депрессивных ощущений, когда задаешься вопросом, кто сидел на цепи в этой комнате раньше и что с ним стало). Скорее всего, тот бедняга — или счастливчик, тут уж как посмотреть — уже давно мёртв, а комната всё та же. Вон даже ни одной трещины на потолке.
Одиночество вполне систематически, но не вполне успешно, сглаживают два человека: Арат и Чарли. Первая, наверняка имея соответствующий приказ, носится с Джейд как с пленником из числа элитных: раз в день притаскивает еду и организует вылазки до ванной комнаты, пристёгивает обратно, после чего раза с три проверяет надёжность цепи и конструкции в целом. Она ограничивается по большей степени жестами и каменным выражением лица, но даже без этого очевидно, что Арат не очень по душе такая возня. Второй, Чарли, приходящий контролировать заживление ожога… С ним всё настолько сложно и щекотливо, что Нигану стоит похлопать: этот засранец не стал отправлять Эмметта, с которым Джейд не только чувствовала себя в своей тарелке, но и могла бы получить какую-то информацию о творящемся снаружи её комнаты-клетки.
К вашим услугам только второй врач Спасителей, мэм, закатите губу обратно и вспомните, с кем вы имеете дело.
Чарли ведёт себя сдержанно и постоянно отводит взгляд, но ни намёка на извинение или сожаление воспроизводить не торопится. Джейд же не спешит устраивать сцен, но глубоко внутри её грызёт обида — из-за этого человека ей как поросенку поставили клеймо, которое он же теперь и пытается залечить. Беспощадная странность ситуации, возведённая в абсолют.
Непродолжительные встречи с медиком проходят в таком же молчании, как и стабильные визиты Арат. Тишина становится чем-то большим, чем просто спутник, и в какие-то моменты наведывается тревожная мысль, а удастся ли потом вернуться в поток шумного мира снаружи. В такие периоды Джейд сдавленно смеётся, поскольку идея говорить с самой собой о себе же кажется ей до одури странной, а необходимость ощутить звучание чего бы то ни было становится первостепенной.
По ночам ей нравится прикидывать, как быстро в подобных условиях разовьётся шизофрения, приправленная симптомами клинического безумия. Как можно заметить, дни проходят крайне продуктивно.
Наверное, всё дело в том, что она перегорела. Джейд, умостившись в углу, позволяет себе в который раз порассуждать над этим, но не так, чтобы прям очень: мысли слишком утомляют. Они забирают последние силы, последний настрой, всё последнее. После анализа, будь он проклят, у неё не остаётся ничего, даже уверенности в том, что происходящее реально.
Как же ничтожно мало требуется, чтобы остудить её пыл. Четыре дня на цепи в практически полной изоляции. Четыре сраных дня, чтобы она сама стала себе отвратительна до такой степени, что хоть на стены лезь. Ах да, на стены тоже нельзя — цепь категорически против.