Нужно, чтобы кто-то прямо сейчас напомнил ей, зачем она сражается. За что она сражается. Против кого. Какова цена проигрыша. Нужно, чтобы кто-то заново обрисовал сразу всю ситуацию, чтобы она стала чуть-чуть реальнее в дымке, сплошь состоящей из импульсов и ощущений.
— Я, — слова разбивает полувздох, — ненавижу тебя.
— Звучит довольно романтично, а? — Ниган будто бы готов отпарировать любой выпад и утопить в своём самомнении всех окружающих. Его усмешка кажется до одури неуместной и странной, но ещё более странно она сменяется покорностью: — Хорошо, детка. Хорошо. Я прекращу.
Прежде, чем удаётся сообразить, прохлада касается бёдер, а на Джейд обрушивается вызывающая в своей жестокости пустота. В недоумении и смутном ужасе она заставляет приоткрыть рот, задавая немой и начисто непереводимый с языка тела вопрос. Или впечатывая упрёк — суть «сообщения» в самом деле слишком смутная, чтобы сказать достоверно.
— Я прекращу, — снова повторяет Ниган, совсем тихо. На такой громкости его голос вибрирует как звук бубна, эхом отражённый от скал. — Хорошо.
Его пальцы скользят по её щеке, по касательной, едва касаясь и спускаясь к губам, где и задерживаются на какое-то время. Они влажные, как самая большая насмешка над всеми моральными границами, что она так старательно выстраивала. «Смотри, — смеётся влага на губах, — Это ты, и ты, малышка, проебалась». Джейд хотела бы отвернуться, да тело, с бьющимся как отбойный молоток сердцем, не смеет пошевелиться или даже вдохнуть, глубоко поражённое столь вызывающим ходом.
Ниган тем временем невинно заглядывает ей в глаза, как типичный оторва, чувствующий вину перед своей учительницей за очередную драку, и зачем-то снова заверяет:
— Я прекращу.
Бьётся не сердце в груди, бьётся вся Джейд, и судя по всему — в конвульсиях. Во всяком случае, именно так ощущаются толчки в грудину, настолько сильные, что подбрасывает. Мышцы внизу живота стянуты спазмом, и матерные импульсы, которые они посылают мозгу, представляют собой как минимум трехэтажную конструкцию. Джейд невольно вспоминает все ругательства, что когда-либо слышала (некоторые из них даже оказываются испанскими), но никак не может понять кому мечтает их адресовать — Нигану, посмевшему сыграть на струнах тела свою мелодию и подчинить его; или всё-таки себе, решившей притвориться недотрогой с несгибаемым намерением.
Несмотря на избыток энергии, возмущённо бурлящей в каждой клетке, Джейд чувствует себя обесточенной как старый электрический щиток, непригодный для эксплуатации: напряжение в сети постепенно угасает, последние его крохи растрачиваются в никуда, и тело ощущается опустевающим сосудом. Огромным пристанищем для пустоты и ветра.
Она знает, какой фитиль нужно подпалить, чтобы вернулось всё: ощущение наполненности, бурлящий в венах пожар, электрический ток, бегущий по нервам. Щекочущие двести двадцать под кожу. Всего одно движение — и всё это нагрянет с новой силой. Одно движение, стоящее так дорого.
В то же время… если даже сраный потолок не может быть идеальным, какие претензии к ней? Джейд ведь не железная. Металла в ней ровно столько, сколько не хватит и на тонкую пластинку сантиметр на сантиметр, поэтому она сдаётся, рвёт саму себя на белый флаг, который выставляет на всеобщее обозрение. Не борется с бьющим в грудину порывом, а поддаётся ему — с пылким остервенением размыкает губы и облизывает пальцы, приставленные к ним. Делает это медленно. С уверенностью и надрывом, до невозможности грязно — так, как это делать не следовало.
Джейд кончиком языка чувствует два вкуса: собственный — кислый, и чуть горьковатый — видимо, горчит кожа Нигана. Тактильно подушечки его пальцев какие-то удивительно мягкие, и ощущение это приятно подогревает жар во всём теле.
Они оба часто дышат, почти синхронно выталкивая спёртый воздух из лёгких, и — так кажется Джейд — вдвоём пребывают в замешательстве. Вдвоём пытаются побороть недоумённую робость, может быть даже одну на двоих. Она справляется с ней первая — вовсе не потому, что так нуждается в этом, а потому, что не отдаёт отчёта своим действиям. Больше не отдаёт. Джейд тянет Нигана на себя, тихо ойкая, когда он с готовностью переносит свой вес и прижимает её к полу до боли в ребрах.